Она задирает подбородок. Дышит часто. Но глаз не отводит — держит, как всегда держит, и это её «держит» сводит меня с ума похлеще любого согласия.
— Трус, значит, — говорю ей в лицо, тихо, низко, чтоб только она слышала. — Хорошо. Давай начистоту, раз сама напросилась. Каждое утро ты заходишь в мой кабинет и делаешь каменное лицо. Я каждое утро смотрю, как ты делаешь каменное лицо. Мы оба, блядь, изображаем камень с понедельника. И оба знаем, что было в ту ночь.
Она молчит. Жилка на шее частит так, что я её вижу.
— Ты сбежала тогда не от меня, — продолжаю я, и голос у меня садится сам. — Ты сбежала, потому что испугалась, как тебе было хорошо. Я знаю, потому что мне было так же. И теперь ты ходишь мимо моего стола и делаешь вид, что я мебель. А я не мебель, Лада. И ты не камень. Ты горишь так же, как я. Скажи это. Скажи вслух, что ты не камень.
Я наклоняюсь ближе. Между нашими губами один палец. Я чувствую её дыхание на своих губах — тёплое, рваное. Чувствую жар, идущий от неё всем телом. Вижу, как она чуть подаётся ко мне — на миллиметр, не решаясь, но подаётся. Ещё чуть и я закрою этот палец, и тогда всё: тогда никакого «домой», тогда я возьму её прямо здесь, у этого окна, на весь чёрный город, как взял в ту ночь у другого окна.
— Скажи, — повторяю я, и это уже не приказ. Почти мольба, которую я ненавижу в себе. — Скажи, что хочешь. Один раз скажи правду и я перестану играть в лёд. Скажи.
Её губы приоткрываются. Я вижу, как она готова сказать. Вижу «да» — огромное, шальное, бесстыжее «да» у неё в глазах, то самое, что было в клубе, когда она сказала «поехали к тебе».
И именно в эту секунду, на самом краю, во мне просыпается тот девятилетний пацан в пустой прихожей.
«Дашь слабину — бросят. Возьмёшь по щелчку — будешь лежать по щелчку всю жизнь, а потом она нашепчется, наиграется и уйдёт, как ушёл отец, как уходят все, кому ты позволил стать нужным. Держи. Не отпускай себя. Один раз отпустил — один раз стоял в пустой прихожей. Держи.»
Я закрываю глаза на долю секунды. Делаю самое тяжёлое, что делал за последние годы.
Отрываю руки от стены. Отступаю на шаг.
— Идите домой, Лада, — говорю я. Сухим, мёртвым, деловым голосом, который даётся мне сейчас как нож в собственную руку. — Поздно. Раздел пришлёте утром.
Она стоит у стены ещё секунду — растрёпанная, с горящими щеками, с этим невысказанным «да» на приоткрытых губах. И смотрит на меня так, будто я её ударил. По лицу. Наотмашь.
В субботу меня наряжают, как на куклу.
Мама заходит с тремя платьями, раскладывает на кровати, прищуривается.