Глеб оказывается приятным. В том и беда.
Он встаёт, когда я подхожу. Отодвигает мне стул. Смотрит в глаза, когда говорит, не сканирует тело. Высокий, подтянутый, правильное лицо из тех, что нравятся матерям: чисто, открыто, надёжно. Расспрашивает про мою учёбу и слушает. Рассказывает про себя без хвастовства: работает у отца, любит горные лыжи, объехал пол-Азии. Подливает мне воды, не дожидаясь просьбы. Шутит необидно, в меру.
Глеб — хороший. Глеб — правильный. И именно поэтому всё ещё хуже: будь он хамом, я могла бы его ненавидеть, упереться, устроить скандал. А он порядочный, и мне даже упереться не во что — все улыбаются, всё прилично, всё «как у людей».
Только за этими улыбками — клетка, которая уже захлопнулась месяц назад, а мне об этом сообщили сегодня.
После горячего отцы поднимают бокалы.
— Ну что, — говорит мой, раскрасневшийся, довольный отец, — за будущий союз двух хороших семей. Глеб, Ладушка, мы с Виктор Палычем вас благословляем. Свадьбу сыграем по-человечески, осенью, чтоб тепло.
Звенят бокалы. Матери прикладывают платочки к уголкам глаз — растроганы. Виктор Палыч, отец Глеба, басит что-то про «давно пора породниться».
А меня никто не спросил. Я сижу с бокалом в руке, и за меня уже всё сказали, выпили и решили. Свадьба осенью, по-человечески.
Я ищу глазами отца, ловлю его взгляд. Беззвучно, одними губами: «Пап, можно поговорить?» Он не понимает. Сияет, кивает мне, мол, улыбайся, доча, твой час настал.
Нас с Глебом отправляют на террасу: «молодёжи воздухом подышать». Город внизу, огни, прохладно. Я хватаюсь за это как за последний шанс.
— Глеб, — говорю я, едва мы выходим. — Послушай, я понимаю, что наши отцы всё решили. Но мы взрослые люди. Может, мы не обязаны…
— Лада. — Он мягко перебивает, без раздражения, даже ласково. — Я понимаю, что ты хочешь сказать. И я тебе сразу скажу, чтоб ты не мучилась: я не против этого брака. Совсем. Ты красивая, умная, из хорошей семьи. Мне с тобой будет спокойно. — Он улыбается. — А любовь… любовь приходит в браке, мои родители вон тридцать лет, и ничего, ладят. У наших отцов на нас планы, и, честно говоря, я не вижу смысла идти против. Зачем? Нам обоим хорошо будет.
Я смотрю на него. На его открытое, честное, спокойное лицо, на котором написано: вопрос не стоит. Для него это не выбор и не вопрос — это данность, как восход солнца. Отцы решили, значит, так и будет, и сопротивляться так же глупо, как спорить с погодой.
И я понимаю, что мне совершенно, ну вот совершенно не во что упереться. Совсем. Нет злодея. Нет насилия. Есть всеобщее доброжелательное «так надо», в котором меня перемалывают мягко, с улыбками, под звон бокалов.