И вот это «вру я» — оно теперь у меня про всё. Про всю мою правильную жизнь.
К вечеру воскресенья Лада так и молчит. И я почти убеждаю себя: всё, захлопнулась. Испугалась, как тогда. Будет теперь обходить меня по стенке, делать вид, что ничего не было.
В понедельник — работа. Тут уж не отвертеться: окажемся в десяти метрах друг от друга, хочешь не хочешь.
Приезжаю раньше обычного. Сажусь, открываю почту, делаю вид, что работаю, а сам пасу дверь лифта поверх монитора. Девять. Пять минут десятого. Десять. Её нет. Никогда не опаздывает. И во мне поднимается холодное, знакомое: всё. Перевелась, заболела, сбежала, спряталась.
В десять с лишним лифт открывается — и выходит она.
И весь мой холод разом сменяется тем, чему я названия не подберу. Облегчением, что ли. Здесь. В строгом, волосок к волоску, лицо — гладкая маска хорошей дочери. Идёт через опен-спейс к своему столу, ни на кого не глядя. На меня тоже. Села, включила комп, уткнулась в экран.
И ни хуя не прочесть. Маска идеальная — я ж сам у неё на глазах две недели её держал, выучила, зараза. Жалеет, не жалеет, хочет ещё, захлопнулась, по этому красивому личику не видно ничего.
Полдня схожу с ума в своём стеклянном аквариуме. Кругом люди — техдирекция, юристы, кто-то ржёт у кулера, кто-то носит мне на подпись бумаги, и я подписываю, говорю нужное, держу лицо. А сам краду взгляды через стекло. Она не поднимает головы. Ни разу. И каждый час этого молчания — как удавка.
В обед заходит ко мне с папкой, по делу, по «Сокому». И я цепенею: вот, сейчас, наедине, скажет. Хоть что-то скажет.
Кладёт папку.
— Сводка по подрядчику, Константин Владимирович. Учла ваши правки.
Голос деловой. Сухой. Будто и не было позавчера ни кабинета, ни «пойдём», ни её зубов на моём плече.
Я просыпаюсь наутро после его помолвки и первые несколько секунд не помню. А потом вспоминаю всё разом, и меня окатывает таким стыдом, что я натягиваю одеяло на голову, как в детстве.
Вчера. Запертый кабинет в доме Гордеевых. Чужой письменный стол. Двести гостей за стеной. Мой жених в зале. Мой отец в зале. Его невеста в зале — невеста, которой час назад при всех объявили свадьбу. И я. На том столе. С его метками на коже, которые сейчас, при свете дня, проступают на плечах и груди синяками.
Я переспала с чужим женихом на его собственной помолвке. Я, невеста другого человека.
Господи. Что я сделала?!
Дура, дура, дура.
Я лежу под одеялом и пытаюсь вызвать в себе раскаяние — настоящее, спасительное, такое, чтоб встать, умыться и сказать себе: всё, это было безумие, больше никогда. Я честно пытаюсь.