И вот тут меня прорывает. Страх, что копился неделю, выходит наружу, но не страхом, нет. Яростью. Я так устроен: бояться открыто не умею, умею только нападать. Загнанный зверь не скулит — он рвёт.
— Знаешь что, — цежу, и голос делается тем, которым я кладу людей за столом, когда решение принято и торга не будет. — Хватит. Я так больше не могу, заебало. Эти полумеры, этот твой драгоценный воздух. Я хочу тебя всю или никак. Так что выбирай. Он или я. Не «когда-нибудь», не «это сложно», а прямо сейчас. Или мы по-настоящему, или я не буду делить тебя с этим мальчиком и качать головой через зал, как мудак. Выбирай. Сегодня. Сейчас.
Она бледнеет.
— Ультиматум, — говорит тихо. — Ты ставишь мне ультиматум. — Качает головой. — А ты, Кость? Ты бросишь Аллу? Сейчас? Не «когда-нибудь, это сложно, сделка», а вот прямо сейчас, как требуешь от меня?
И опять в то же место. В мою несправедливость. В то, что я требую отдать всё, а сам не готов выложить ни хуя. И опять она права, кругом права, и мне нечего ответить, я загнан в угол собственной же пастью. И именно потому, что крыть нечем, что я не прав и знаю это, я делаю самую подлую вещь в своей жизни.
Бью в ответ. В самое больное. В то, что знаю про неё лучше всех на свете. В то, что она сама мне отдала.
— А ты вообще способна хоть что-то выбрать сама? — цежу. — Хоть раз в своей жизни? Ты же ноешь без конца: за меня решают, я кукла, меня лепят, мне нечем дышать. А как доходит до настоящего выбора — ты в кусты. «Это сложно», «отец не позволит», «нужен воздух». Так, может, дело не в них, Лада? Может, тебе так удобнее, когда за тебя решают? Может, ты не выбираешь, потому что ссышь? Кукле ведь спокойнее на полке: поставили — стой, ни за что не отвечай. Ты не воздуха хочешь. Ты хочешь, чтоб всё решилось само собой, без тебя. Так и останешься удобной куклой, которую все двигают, кому не лень, — просто будешь красиво ныть про свободу.
Я вижу, как это в неё входит.
Не как пощёчина — хуже. Медленно. Зрачки расширяются, кровь отливает от лица, она делает маленький шаг назад, будто я её толкнул в грудь. Потому что я ударил не наугад. Я ударил прицельно — в то, что она доверила мне в темноте, голая, без брони. В её рану. В то, чего она боится в себе больше всего на свете: что отец прав, что мать права, что она и впрямь пустая удобная кукла, неспособная на свой выбор. Я взял то, что она отдала мне как доверие, и вколотил ей это в самое сердце по самую рукоятку.
Я выхожу от него, спускаюсь по лестнице, сажусь в машину и не могу завести. Руки трясутся так, что не попадаю ключом в замок зажигания. Раз, другой, третий — ключ скребёт мимо, и я бросаю, роняю руки на руль.