Он опускается на колено. Целует живот, бедро, тонкую кожу с внутренней стороны. Ладонями обхватывает мои бёдра, держит, и я вцепляюсь ему в волосы, потому что иначе осяду. Стягивает с меня последнее — зубами, не спеша, медленно тянет вниз, и ткань ползёт по бёдрам, по коленям, и эта медлительность хуже пытки. И когда его губы и язык находят меня там, где я уже плавлюсь, — сначала мягко, почти вопросительно, потом увереннее, — ноги подкашиваются по-настоящему.
Он подхватывает меня, не отрываясь, вжимает спиной в холодное стекло. Весь ночной город подо мной и его горячие губы и язык там.., и этот разрыв, лёд под лопатками и пожар между бёдер, выжигает из головы последние мысли. Я выгибаюсь, цепляюсь за его плечи, и собственный голос слышу, как чужой, рваный, и плевать, кто за стеной, потому что в мире остались только его язык, его пальцы, впившиеся в мои бёдра, и тугая волна, что подкатывает всё ближе. Он вводит два пальца — плавно, не спеша, — и продолжает языком одновременно, и от этого у меня темнеет в глазах.
Я не снимаю девок в клубах.
Не из принципа — из скуки. Когда у тебя есть всё, что покупается, перестаёшь хотеть то, что покупается. А в клубах всё именно такое. Подходят, улыбаются, кладут ладонь на рукав и в глазах у каждой я вижу не себя, а свой счёт, свои часы, свою долю в делах, о которых она прочла в деловой ленте. Меня в этих глазах нет. Меня вообще давно нигде нет — есть Константин Владимирович Вершинин, актив, партия, печать на договоре.
Я здесь, потому что Широков тащил отмечать сделку, и проще было приехать, чем спорить. Стою у стойки, держу бокал, который не пью, считаю минуты до приличного ухода. Через неделю объявляю помолвку — слияние двух фамилий, два совета директоров потирают руки, свадьба следующей весной. Невесту видел четыре раза: хороша, умна, холодна, как и я. Идеальная партия. Меня от неё не тошнит, и это по нынешним меркам почти любовь.
А потом ко мне подходит девчонка.
Молодая, сильно — двадцать с небольшим. Куколка: личико такое, что мужики штабелями, и она к этому привыкла, носит красоту небрежно, как носят доставшееся даром. Платье дорогое, часы ещё дороже. Не за деньгами пришла. Уже интересно.
— Скучно? — спрашивает.
И смотрит мне в глаза. Не на часы, не на ворот — в глаза. Будто там, внутри, есть кто-то, кого стоит разглядеть. Меня давно так не разглядывали. Я и забыл, как это, когда смотрят на тебя, а не на твою цену.
Мы говорим. И вот тут я должен бы насторожиться, но не настораживаюсь — с ней легко. Она дерзит, не заискивает, режет правду про себя без кокетства: бросили, изменяли, узнала три дня назад, пришла забыть. Боится первой работы. В её десятикомнатном доме не с кем перемолвиться словом. И я узнаю это её одиночество, как своё, — большой дом, полный людей, и ни одного, кому ты нужен сам.