Я вернулась к нему на тёмной стройке, в слезах.
А уже наутро поняла, что ничего не изменилось.
Просыпаюсь одна в съёмной квартире — он уехал затемно, чтоб его машину не видели у подъезда. На подушке рядом — вмятина от его головы, ещё хранящая запах. И я лежу, смотрю на эту вмятину, и до меня доходит во всей наготе: всё то же. Я снова спрятанная любовница. Он снова при Алле, при сделке.
Определённости, ради которой я уходила, как не было, так и нет. Я ушла — он меня выследил, дожал, вернул. Не выбором — хваткой. И я, дура, вернулась по первому щелчку.
И теперь мне ещё хуже, чем до разрыва. Потому что я попыталась спастись и не смогла. Сломалась за пять дней. Он подёргал за ниточку и кукла прибежала обратно. Та самая кукла, в которую он же меня и ткнул носом. Получается, прав был: реши сама, выбери, а я выбрала, ушла, и не удержала собственный выбор и недели.
Я задыхаюсь. Опять. Только теперь к удушью добавился стыд за собственную слабость — липкий, тяжёлый, оседающий где-то под рёбрами.
Во мне поворачивается что-то злое.
Если я не могу вырваться от него совсем, потому что люблю, потому что зависима, потому что он не отпускает, то я хотя бы перестану быть только его. Перестану отдавать ему всю себя, чтоб он держал меня в кулаке, а сам ничем не рисковал, грелся об меня по средам и шёл к своей весенней свадьбе.
Я поворачиваюсь к Глебу.
Сначала говорю себе, что это ради воздуха. И отчасти правда: Глеб — это покой. Рядом с ним не штормит. Нет хватки, нет ран, нет спирали, нет этого «выбирай, он или я», нет «куклы», брошенной в лицо. Есть тихий, тёплый, предсказуемый человек, который меня выбрал открыто, при всех, без оговорок, и строит со мной будущее, не пряча. Который не выслеживает меня на стройках и не бьёт по самому больному. С ним я могу дышать — пресно, скучно, но дышать.
И я начинаю по-настоящему вкладываться в этот наш с Глебом сентябрь. Не из-под палки, как раньше, а почти всерьёз. Еду с ним смотреть тот загородный дом, который он присмотрел.
Мы ходим по пустым комнатам, и Глеб рассказывает про ремонт — аккуратно, не навязывая, всё время «а ты как думаешь?» и «тебе важно, чтоб было вот так или вот этак?».
— Вот тут я думал кухню-гостиную объединить, — говорит он, останавливаясь посреди большой комнаты. — Но если тебе важнее отдельная кухня, то можно перегородку. Как тебе удобнее.
— Объединить, — говорю. — Свет лучше и, чтоб с кухни было видно зал.
— Точно. — Он кивает, достаёт телефон, что-то записывает. — Хорошо. Ещё раз, значит, что ты говорила — окна на восток?
— Лучше юго-восток. Утром светло и не жарко днём.