— Ты следишь за мной, — говорит. Не вопрос. — Узнал, что я тут одна, и приехал. Кость, это уже…
— Я не могу, — обрываю. И впервые за эти дни говорю правду, всю, без брони. — Не могу, Лада. Без тебя не могу. Не сплю, не ем, не работаю. Я схожу с ума. Я знаю, что ты права, что я тебя ранил, что не дал того, что нужно. Знаю, что должен отпустить. И не могу. Понимаешь? Не могу разжать руку. Меня всего трясёт от того, что тебя нет рядом.
— Ты понимаешь, как это называется? — говорит она. Тихо, без крика. — Ты понимаешь, что это слежка?
— Понимаю.
— И всё равно приехал.
— Всё равно приехал.
Она смотрит на меня. Долго. Папка у неё в руках, сумерки, стройка, торчащая арматура — дурацкая декорация для всего, что сейчас между нами.
— Ты хоть знаешь, — говорит она наконец, и голос у неё ломается, — как мне было эти пять дней? Ты думаешь, я ушла и выдохнула? Я тоже пять дней не сплю. Пять дней смотрю на твои метки у себя на коже. Просыпаюсь и первая мысль про тебя. Это — воздух? Это — не смерть? Я не знаю, Кость. Я не знаю, что лучше.
Она стоит в трёх шагах, в сумерках, прижав к груди дурацкую папку, и я вижу, что её тоже трясёт. Что ей эти дни дались не легче. Что под её решимостью та же ломка, что у меня.
— Мне тоже плохо, — говорит тихо, и голос ломается. — Думаешь, я выбрала и хожу довольная? Я задыхаюсь без тебя так же, как задыхалась с тобой. Только по-другому. С тобой от хватки. Без тебя от пустоты. И я не знаю, что хуже.
И вот этого «я не знаю, что хуже» мне хватает.
Я делаю эти три шага. Она не отступает — вот что главное, она не отступает, хотя могла бы развернуться и уйти к машине. Стоит, прижав к груди папку, и смотрит на меня снизу вверх, и губы дрожат.
Я забираю у неё папку, кидаю на капот. И обнимаю на пустой стройке, в сумерках, среди бетона и торчащей арматуры, так, будто меня пять дней держали под водой и только сейчас вытащили. Она прячет лицо у меня на груди, цепляется за куртку обеими руками, и я чувствую, как её колотит мелко, всю, и как она дышит рвано, через раз, будто тоже всплыла.
— Дура, — шепчет мне в куртку. — Я такая дура. Не могу без тебя.
— И я, — говорю в её волосы. — И я не могу.
Беру её лицо в ладони, поднимаю — мокрое, в слезах, размазанных по щекам, и целую. И это не страсть. Это глоток. Я пью её, как воду после засухи, как воздух после удушья, и она пьёт меня так же — впивается, тянет на себя, кусает мне губу, всхлипывает в рот. Целуемся отчаянно, грязно, мокро от её слёз, и нам обоим уже плевать, что мы на стройке, что кругом сумерки и арматура.