— Тише, — шепчет он мне в кожу, и я слышу в его голосе тёмную усмешку. — Нас, наверное, уже ищут. Жених твой. Невеста моя.
— Не смей, — выдыхаю. — Не смей их сейчас называть.
— Не буду. — Его рука скользит по животу вниз, под кромку белья, и я перестаю дышать. — Здесь только ты и я. Всё остальное — снаружи, за дверью.
И когда его пальцы находят меня там, где я плыву и горю два месяца, из меня рвётся стон, который я едва успеваю задавить, ткнувшись лицом ему в плечо. Он ласкает сначала медленно, не спеша, как будто у него есть время на весь этот полумрак, и он намерен его использовать, — и я слышу, как у меня вырывается что-то совсем тихое и беспомощное, потому что он помнит по той ночи, что и как, и пользуется этим безжалостно. Два пальца входят в меня медленно, до упора, и большой ложится сверху, на клитор, и я цепляюсь за его плечи, и подаюсь бёдрами навстречу руке, потеряв и стыд, и страх, и всё, чем держалась.
Он смотрит на моё лицо, пока ласкает меня. Не отводит взгляд. Смотрит, как меня разбирает на части, как я пытаюсь молчать и не могу до конца, как прикусываю нижнюю губу и всё равно выдыхаю его имя сквозь зубы — Костя, просто Костя, — и от этого у него темнеет взгляд ещё глубже.
Просыпаюсь наутро после собственной помолвки и первым делом тянусь к телефону — глянуть, не написала ли.
Не написала.
Лежу, пялюсь в потолок огромной спальни, где всё дорогое и всё чужое, и понимаю, что веду себя как мудак. Я. Который ни от кого ничего не ждёт, потому что ждать — значит зависеть, а зависеть я отучился давно и накрепко. А тут проснулся и сразу за телефон, как малолетний пацан, у которого первая девушка.
Потому что вчера было то, чего я ждал два месяца. Запертый кабинет в чужом доме, её «пойдём», она на чужом столе. Её ногти у меня на спине, её зубы на моём плече, её «что мы наделали» мне в шею. Я до сих пор её чувствую — кожей, руками, языком. Закрываю глаза и вот она, выгибается, держит мой взгляд, шепчет моё имя. Я наконец взял своё. После двух месяцев на сухом пайке.
Она ушла первой, как я и велел, через сад. Вернулась в зал к жениху. Я появился через пять минут под руку с Аллой, гладкий, как стекло, ледяной жених на собственной помолвке. И мы разъехались — она домой, я сюда. Ни «увидимся», ни «позвони», ни взгляда на прощание. Ничего.
И теперь я не знаю главного: что это, мать его, было.
Начало или срыв на «один раз»?
Я её уже знаю. Помню первую ночь, после клуба: было так, как не было ни с кем, я думал «пусть останется», а проснулся в пустой постели. Сбежала. Босиком, с туфлями в руке. Она это умеет — взять что хочет и свалить первой, пока не прикипела, пока не растворилась. Она же теперь боится раствориться.