Он перестаёт сдерживаться.
Он берёт моё лицо в обе ладони и целует — наконец, после двух месяцев, после стола, лифта, стены, коридора отеля, — целует жадно, тяжело, отчаянно, будто наверстывает всё, чего не позволял себе. И я отвечаю так же — вцепляюсь в его рубашку, тяну его на себя, и стон рвётся у меня из горла ему в губы. Два месяца. Два месяца я хотела этого до судорог, и вот — его губы, его язык, его руки в моих волосах, выдёргивающие шпильки, и волосы рассыпаются по плечам, и он зарывается в них пальцами и запрокидывает мне голову, чтоб целовать глубже.
Прихватывает мою нижнюю губу зубами слегка, на грани, и у меня вырывается что-то беспомощное, совсем тихое, чего я не ждала от себя. Его ладони скользят вниз по шее, по голым плечам — горячие, медленные, будто он сейчас не торопится никуда, хотя в двадцати метрах оркестр и двести человек. Будто он решил запомнить каждый сантиметр. Я чувствую, как большой палец проводит по ключице — туда и обратно, — и всё во мне собирается в точку, и я понимаю, что уже не держусь ни за что.
Он отрывается от моих губ — лбом в мой лоб, дыхание общее, и держит. Просто смотрит. Не отпускает. Я и не пытаюсь отвернуться.
И в этом — всё. То же, что в самую первую ночь. Он держит мой взгляд так же крепко, как держит моё лицо, не даёт спрятаться, отвернуться, сбежать. И я не отворачиваюсь. Я смотрю на него — на мужчину, который объявил сегодня свою свадьбу с другой и через минуту запер меня в чужом кабинете, и тону в этом взгляде окончательно, без надежды выплыть.
Его руки спускаются по моей спине, находят молнию платья. Тёмно-зелёное ползёт вниз. Он стягивает его с моих плеч, и оно падает к ногам, и я остаюсь перед ним в одном белье, в полумраке чужого кабинета, и его взгляд жжёт мне кожу не хуже рук.
— Чёрт, — выдыхает он, точь-в-точь как тогда, в первую ночь. И эта повторённая хрипотца обрывает во мне последнее.
Он подхватывает меня легко, будто я ничего не вешу, и сажает на край письменного стола. Бумаги летят на пол, стакан с ручками опрокидывается, плевать. Встаёт между моих разведённых колен, и я обхватываю его ногами, тяну к себе, целую сама — губы, щёки, шею над расстёгнутым воротом, чувствую, как под кожей колотится его пульс.
Его губы спускаются — по шее, к ключице, ниже. Он стягивает чашечку бюстгальтера, накрывает грудь ртом, и я запрокидываю голову, вцепившись ему в волосы, пытаясь притянуть его ещё ближе. Его язык кружит вокруг соска, слегка задевает его зубами — и я выгибаюсь навстречу, издавая тихий стон, который он тут же поглощает новым поцелуем, заглушая мои стоны, потому что за дверью оркестр и двести человек, и кричать нельзя, и от этой вынужденной немоты всё только острее, туже, на грани.