Я опускаю руку. Заставляю себя. Через силу разжимаю кулак, в который она уже сжалась.
— Прости, — говорю.
И это слово даётся мне тяжело, я к нему не привык, оно у меня поперёк горла. Я не прошу прощения. Я дожимаю и выигрываю. Но тут — говорю.
— Ты права. Я не должен был. Не снимай. Это твоя рука и твоё дело.
Она смотрит на меня удивлённо. Явно не ждала, что я отступлю. Привыкла, видать, что мужики в её жизни только продавливают. И настороженность в её глазах тает, сменяется чем-то тёплым, осторожным.
— Спасибо, — говорит тихо. И сама придвигается обратно, кладёт голову мне на грудь — и это чёртово кольцо опять оказывается у меня под пальцами, но я заставляю себя его не замечать. — Я понимаю, почему тебе тяжело его видеть. Правда понимаю. Мне самой тошно его носить, поверь. Но не приказом, Кость. Со мной не надо приказом. Я от приказов всю жизнь задыхаюсь. Попросишь и я для тебя всё сделаю. Прикажешь и упрусь, даже если согласна. Так уж я устроена.
Азарт прокисает незаметно. Ещё неделю назад тайна грела меня, как уголёк под рёбрами, а теперь я ловлю себя на том, что устала.
Устала от трёх масок. Вру дома, вру на работе, вру Глебу. И всюду как ненастоящая.
И только по средам и субботам — его, живая, настоящая. И между этими днями стена лжи, которую я подновляю каждый день, как штукатур: тут подмазать, там подправить, эту легенду запомнить, ту не перепутать.
У меня в сумке два телефона. Настоящий для всех. И дешёвый, в подкладке для него. Я научилась мгновенно определять по вибрации, какой звонит. Я помню наизусть, кому что наплела: матери, что в среду у Леры, отцу, что задержалась на работе, Глебу, что устала от подготовки к свадьбе, от работы и хочу выспаться. Я держу в голове расписание лжи плотнее, чем рабочий график. И это, оказывается, выматывает страшнее любой работы.
Но я держусь. Потому что среда и суббота того стоят.
А в четверг случается то, что должно было случиться рано или поздно. Промах.
Я приезжаю с обеда — настоящего обеда, рабочего, но перед ним был не обед, а двадцать краденых минут с Костей в его машине на подземной парковке, потому что мы не виделись с субботы и оба не выдержали. Невинно — почти. Целовались, как подростки, он держал моё лицо, я цеплялась за его рубашку. На большее нет ни места, ни времени. Но я возвращаюсь в офис растрёпанная внутри, с горящими губами, и, как выясняется в зеркале лифта, с едва заметным розовым пятном у ключицы, которое он мне оставил, увлёкшись. Я застёгиваю верхнюю пуговицу блузки, прикрываю. Сойдёт.
И тут, едва я выхожу из лифта на свой этаж, я вижу у ресепшена — Глеба.