— Дело не в кольце. — Смотрит прямо. — Дело в том, что ты сказал «сними» как приказ. И полез снимать сам, не спросив. — Качает головой. — Кость, я это кольцо не выбирала. Мне его надели. Отец с Воронцовым сговорились, мне сообщили, надели не спросив, хочу ли я вообще замуж, хочу ли за Глеба. Это не моё выбор. Это ошейник, который на меня нацепили чужие руки.
— Тем более сними, — давлю я. — Сними этот ошейник.
— А ты сейчас, — говорит она тихо, и вот тут меня прошивает насквозь, — делаешь то же самое. Снять по твоему приказу — это не свобода, Кость. Это просто другой хозяин. Глеб надел по своей воле, ты хочешь снять по своей. А меня опять никто не спросил. Опять за меня решают, опять командуют моей рукой. — Смотрит грустно. — Я ничья. Я тебе говорила. Я не надену это кольцо по приказу Глеба и не сниму по приказу твоему. Это моя рука. Захочу — сниму сама. Но не потому, что ты велел.
— Лада. — Голос у меня садится, и я сам не знаю, что хочу этим «Лада» сказать. — Я не хочу быть твоим хозяином.
— Знаю, — говорит она. — Ты хочешь, чтобы я была твоей хотя бы здесь. Я понимаю, зачем ты это делаешь. Но способ неверный.
— Я не умею по-другому.
— Учись. — Не зло. Просто. — Я же учусь не сбегать.
И она права. Кругом права, до последнего слова. И именно поэтому меня корёжит так, что зубы сводит.
Потому что я-то не зла хотел. Я хотел стереть с неё чужой знак. Пометить, что она моя, хотя бы здесь, хотя бы на час, хотя бы тайком. Для меня это была кривая, собственническая, но всё-таки нежность: ты моя, скинь чужое, побудь только моей. А вышло, как приказ. Хватка. Я потянулся снять кольцо точно так же, как тяну к себе всё, что считаю своим, и наткнулся на её «нет», на отдёрнутую руку, на этот настороженный взгляд, какого она на меня ещё не смотрела.
Я впервые сжал, а она впервые отстранилась.
И это, блядь, страшно. Потому что внутри у меня тут же, рефлекторно, без спросу, поднимается то самое: убирает руку — значит, отдаляется — значит, ускользает — значит, сейчас встанет, оденется и уйдёт, как ушёл отец, как уходят все, кого я не удержал. И первый мой порыв — какой? Схватить. Удержать. Не дать отнять. Сжать кулак ещё крепче, дожать, не оставить зазора, как в деле, как всегда.
Рука моя уже дёрнулась к ней. Поймать за запястье. Удержать.
И я застываю. На самом краю.
Потому что я совсем недавно сам ей всё это объяснил вслух: я держу мёртвой хваткой, чтоб не отняли. А она сама сказала: я задыхаюсь, когда меня держат, я от этого всю жизнь бегу. И вот оно, в реальном времени, прямо сейчас, на этой кровати: я сжал — она отстранилась. И если я сейчас сожму сильнее, дожму, схвачу за руку, рявкну, продавлю, — она отстранится ещё дальше. Не на сантиметр. Совсем.