Опыта у меня всего ничего. Иду по нему вслепую, по дыханию, как по приборам: сбился — значит, так. Застонал — значит, ещё. Я веду языком по всей длине, снизу вверх, чувствую под губами горячую, тугую, бьющуюся под кожей жилку, забираю глубже, насколько могу, до лёгкого спазма в горле, и слушаю, как рвётся его дыхание, как ходит ходуном грудь, как каменеют под моими ладонями мышцы живота. Беру свой ритм — медленный, тягучий, мучительный, рукой добираю там, куда не достаю ртом, другой ладонью вжимаю его бедро в диван и чувствую, как оно дрожит от напряжения. И упиваюсь этим до головокружения: я, которую всю жизнь лепили удобной, сейчас держу этого огромного, тяжёлого, привыкшего повелевать мужчину всего, целиком, на кончике языка, и это он сейчас в моей власти, а не я в его. Дразню — выпускаю почти совсем, веду губами по влажной головке, дышу на неё, и забираю снова, до основания, и каждый раз у него из груди рвётся низкий, нутряной звук. Веду его так к самому краю — чувствую это по тому, как сводит всё его тело, как поджимается живот, — пока он не стискивает зубы и не выдавливает моё имя, как просьбу, как сдачу.
— Лада, хватит. — Голос сорван. — Иди сюда. Не то всё кончится слишком быстро.
Я поднимаю голову, облизываю губы, медленно встаю, стягиваю остатки белья, перешагиваю. Он подаётся было ко мне — перехватить руль, как привык, но я упираюсь ладонью ему в грудь, толкаю обратно на спинку.
— Я сказала: сейчас я.
И седлаю его. Беру член в руку, направляю, тру скользкой головкой между ног, дразня нас обоих, и медленно опускаюсь, принимаю сантиметр за сантиметром, чувствуя, как он входит, раздвигает, заполняет, как тело поддаётся и обхватывает его, тугое, скользкое, готовое. Опускаюсь до конца, сажусь ему на бёдра всем весом, насаженная, полная им до отказа, и на миг замираю так, привыкая к этой полноте, к тому, как глубоко он достаёт в этой позе. Из меня рвётся долгий выдох, у него — глухой стон сквозь зубы. Я наверху. Подо мной — он, во мне — он, и темп задаю я.
И задаю. Приподнимаюсь почти до конца, так что он едва остаётся во мне, и опускаюсь снова, на всю длину, до глухого шлепка кожи о кожу, до того, что внутри всё ахает. Перекатываю бёдрами, кружу, ищу свой угол — тот, от которого по телу бьёт током, — нахожу и насаживаюсь снова и снова, в своём ритме. Бёдра горят, мышцы дрожат от усилия, пот щекочет между лопаток, но я не сбавляю: мне нужно так, нужно вести. Он лежит подо мной, стиснув челюсти, вцепившись пальцами в мои бёдра — не направляя, помогая мне приподниматься и опускаться, и глядит снизу так, будто я единственное, что есть на свете. Грудь его ходит ходуном, на висках и над губой испарина, жила на шее вздулась: держится из последних сил, чтоб не перехватить, чтоб дать мне довести самой. И я люблю его за это терпение и хочу его сорвать. Наклоняюсь, веду сосками по его влажной груди, ловлю губами рваный выдох, и от смены угла он входит ещё глубже, и мы оба стонем.