Дома — дочь: киваю про свадьбу, про голубей, которых Глеб не хочет, а меня и не спрашивают.
С Глебом — невеста: улыбаюсь через стол, терплю его тёплую ладонь на своей и давлю желание выдернуть руку.
На работе — «сводку ко вторнику», холодный кивок через стеклянную переговорную, будто между нами ничего нет.
А в среду вечером меня срывает с цепи.
Говорю матери, что допоздна буду у Саши.
— Опять? — Она смотрит поверх очков.
— Мам. Ей одиноко, я обещала.
— Завтра рано вставать.
— Я взрослая женщина, — говорю. Спокойно. Без злости. — Успею.
Она смотрит секунду, потом отворачивается.
Сажусь в машину. И уже на третьем светофоре пальцы на руле дрожат, и где-то внизу живота тянет и наливается тяжестью от одной мысли, что через двадцать минут он будет во мне. Я еду к нему уже мокрая. Стыдно до жара в щеках. Плевать. Я взрослая женщина.
Он открывает, едва я успеваю стукнуть. Будто стоял под дверью. Может, и стоял.
И всё — ни «привет», ни снять пальто. Хватаю его за ворот рубашки, втягиваю внутрь, дверь захлопывается за моей спиной. Целую жадно, зло почти, кусаю его нижнюю губу, тяну за рубашку так, что трещит ткань, — неделю меня сводило по нему, и теперь не остановить. Но сегодня во мне не та девочка, что ждёт, пока её возьмут. Сегодня я беру сама.
Беру — хоть и не умею толком. Меня всю жизнь вели; как это самой, я знаю разве что из стыдных своих фантазий. Ладно. Разберусь по ходу.
Я толкаю его в грудь — раз, другой, тесня от двери вглубь комнаты, к дивану, пока он не упирается под колени и не садится. В его глазах вспыхивает удивление, тёмное, жадное: он привык вести, а тут веду я. Хорошо. Пусть привыкает.
Стягиваю с себя пальто, платье, бросаю на пол, остаюсь над ним в одном белье, и он тянется ко мне руками, я перехватываю их, прижимаю к его же бёдрам.
— Не сейчас, — говорю. — Сейчас я.
Он усмехается одним углом рта, но опускает руки. Откидывается на спинку, смотрит на меня снизу потемневшими глазами, и я чувствую свою власть над этим тяжёлым, привыкшим командовать мужчиной и от этой власти у меня всё плавится внутри.
Расстёгиваю на нём рубашку, веду ладонями по груди, по животу, ниже. Опускаюсь перед ним на колени, между его разведённых ног, и вижу, как у него сбивается дыхание, как каменеет челюсть. Расстёгиваю ремень, молнию — не торопясь, растягивая, дразня, мщу за все разы, когда он доводил меня до безумия своей медлительностью. Освобождаю его член, обхватываю ладонью, веду по всей длине и у него вырывается низкий, рваный выдох. Наклоняюсь и беру в рот.
Он стонет в голос — глухо, беспомощно, совсем не как Константин Владимирович, перед которым немеет переговорная, и пальцы его зарываются мне в волосы, не направляя, просто держась, будто за край.