— Целое утро, — повторяет она, сонно, будто пробует на вкус. — Это роскошь.
— Самая большая, что у нас есть.
Она замирает секунду и улыбается. Доверчиво, тычется лбом мне в плечо. И меня от этого ведёт окончательно. Не трахнуть даже хочу — хочу вот так: держать, придавить, чтоб тёплая, чтоб моя, чтоб не вставала и не ехала ни к какому Воронцову.
Целую в висок, в скулу, в угол губ. Не спешу. Впервые нам некуда спешить: ни ускользающей полночи, ни «через двадцать минут мне ехать, мать звонит». Целое утро — роскошь, которой не было ни разу. И от этого всё другое: медленнее, гуще, тише.
Смотрю на неё без жадности, спокойно. Грудь с тёмными от утреннего холода сосками, живот, мягкая складка под пупком, бёдра. Веду взглядом сверху вниз и обратно, не спеша, как по своей земле. Хорошая. Моя.
— Чего смотришь, — улыбается, прикрывается рукой, краснеет. Это спокойное разглядывание смущает её сильнее любого напора.
— Запоминаю, — говорю и отвожу её руку. — Не закрывайся. Целое утро же. Буду смотреть сколько влезет.
— Нечестно, — говорит она, но руку убирает.
— Почему нечестно?
— Ты одетый.
Снимаю футболку. Бросаю на пол.
— Теперь честно?
Она смотрит на меня от плеч вниз, и у неё на секунду темнеет взгляд, и у неё дёргается горло, и розовеет грудь, и сбивается дыхание. Это я тоже запоминаю — как её ведёт от одного взгляда, как она тянется ко мне, ещё не коснувшись. Как она смотрит на меня, когда думает, что я не замечаю.
Веду рукой вниз — по животу, ниже пупка, между бёдер. Она уже мягкая, влажная со сна и поцелуев, горячая под пальцами. Провожу по ней — медленно, от входа наверх, и чувствую, как она раскрывается под рукой, льнёт. Пальцы скользят, и я нахожу её — влажную, набухшую, и обвожу кругами, не торопясь, только слушаю её дыхание.
— Кость, — выдыхает. — Ты издеваешься.
— Нет. — Давлю чуть сильнее, ритмично. — Просто у нас целое утро.
Она что-то говорит — не слова уже, просто стон, и разводит колени шире, сама, бесстыдно, пускает меня глубже. Ввожу два пальца медленно, чувствую, как туго и горячо она обхватывает их, как влага течёт мне на ладонь, а большим прохожусь снаружи, по набухшему тугому бугорку, кругами, в неспешном такте. Сгибаю пальцы внутри, нажимаю туда, от чего её подбрасывает на постели, и нахожу это место: она вцепляется в простыню обеими руками, вскидывает бёдра, перестаёт держать стоны. Я не тороплюсь. Слушаю её всем телом, как частит пульс под кожей, как поджимается живот, как бёдра сами идут навстречу моей руке.
— Не останавливайся, — шепчет. — Пожалуйста.
И я не останавливаюсь. Слушаю её — как меняется дыхание, как она сжимается вокруг пальцев всё плотнее, и только когда она уже стонет и подаётся бёдрами, убираю руку и вхожу.