— Кость… — Голос у неё дрожит.
— Да погоди ты жалеть, — обрываю мягко. — Я ж не жалуюсь. Я к тому, что научился с этим жить, и неплохо. Даже удобно вышло. Актив, видишь ли, не предают по-настоящему. Актив покупают и продают без соплей, без иллюзий, по-честному. Я перестал ждать, что меня выберут за меня, и сразу полегчало. Не ждёшь — не разочаруешься. Выстроил всю жизнь так, чтоб нечего было отнять. Деньги сделал сам, своим горбом, с шестнадцати лет, чтоб ни от кого не зависеть, чтоб никто больше не мог уйти и оставить меня ни с чем. Людей близко не подпускал. И невесту, — я говорю это без выражения, — невесту взял такую, чтоб не дрогнуло, если уйдёт. Сделку. Слияние. Где всё посчитано, где никакой любви, а значит, и терять нечего.
— Поэтому Алла, — тихо повторяет она, будто складывает наконец всю картинку. — Не потому что любишь, а потому что не любишь.
— Потому что не люблю, — киваю. — Где не любишь — там не бросят так, чтоб по живому. Идеально безопасно.
Молчание. Долгое.
— А она знает? — спрашивает Лада.
— Алла?
— Да.
Думаю секунду.
В субботу я открываюсь ему в ответ. Потому что после того, как он в четверг достал из себя того мальчика в прихожей с ботинком в руке, молчать о себе — нечестно.
Мы лежим всё там же, в нашей съёмной квартире, под вечер, обессиленные, переплетённые так, что не понять, где кончаюсь я и начинается он. За окном гаснет свет, по потолку ползут оранжевые полосы от фонарей. Его ладонь лежит у меня на спине, тяжёлая, тёплая, и медленно водит вверх-вниз вдоль позвоночника. И я сама начинаю — впервые сама, не дожидаясь вопроса:
— Хочешь, теперь я расскажу? Чтоб мы квиты.
Он поворачивает голову, смотрит на меня. Не торопит. Ждёт.
— Меня не вычитали, как тебя, — говорю, подбирая слова. — Наоборот. Меня всегда было слишком много в их планах. Меня лепили. С самого детства. Знаешь, как лепят из глины — мягко, ласково, с любовью даже, но лепят то, что нужно им.
Я смотрю в потолок, как он в четверг. Так и правда легче — не в глаза.
— Мать всю жизнь поправляет на мне воротник, который не надо поправлять. «Сядь прямо, Лада. Улыбайся, Лада. Это платье скромнее, надень его. С распущенными волосами ты как девица, собери». Двадцать два года меня собирают, причёсывают, оформляют. Помню, лет в шесть — гости, меня выставили в накрахмаленном платье посреди гостиной, велели прочесть стишок, и все умилялись, какая куколка. — Усмехаюсь горько. — С тех пор почти не изменилось.
Его рука на моей спине замирает.
— Я в четырнадцать хотела быть архитектором. Рисовала дома, целые города, у меня альбомы были исписаны до последней страницы — фасады, планы, дворы с фонтанами. А отец полистал и сказал: «Это не профессия для девочки из приличной семьи. Пойдёшь на экономику, будешь при деле». И альбомы куда-то делись. Не выкинули даже при мне — просто однажды их не стало. И я пошла на экономику. И теперь «при деле» — у тебя на проекте. Даже работа моя — не моя.