У меня перехватывает горло. Колени слабеют. Строчка сметы расплывается перед глазами в кашу из цифр.
— Где? — выдавливаю.
— Вот. — Он не показывает пальцем издали. — Исправите?
— Да.
— Сегодня?
— Конечно.
Он накрывает мою руку своей, будто бы чтоб направить её к нужной ячейке, и ведёт по столу. Его ладонь, широкая, горячая, тяжёлая, лежит поверх моей, и ведёт мои пальцы по экрану, и задерживается дольше, гораздо дольше, чем нужно для любой сметы на свете.
«У вас рука дрогнула.» Эта пигалица бросила мне это через плечо, не оборачиваясь, и вышла, а я остался стоять посреди собственного кабинета, как пацан, которому при всех заехали в челюсть. Положила меня одной фразой, потому что фраза была чистой правдой: рука у меня дрогнула.
Я никогда не позволяю себе дрожать. Ни рукой, ни голосом, ни в делах на девять нулей, ни на переговорах, где напротив сидят люди, готовые сожрать тебя за минуту слабости. А тут дочь партнёра наклонилась к моему монитору, дохнула мне в висок и я накрыл её ладонь своей, как школьник, не справившийся с собой. И она это заметила. И сказала мне это в лицо. И ушла, оставив меня переваривать.
Хуже всего, что мне это в ней нравится. Что у неё под кукольной мордашкой не вата, а сталь. Что она в первый же день раскопала откат у подрядчика по фундаменту — я этот откат знал и нарочно оставил в смете, проверить её, был уверен, что не заметит. Заметила. И ткнула меня носом так же спокойно, как я тыкал её.
Я её хотел и до этого. А теперь хочу вдвойне, потому что хотеть тело — это просто, тел много. А вот когда к телу прилагаются зубы и голова — это уже опасно. Это уже не переболеешь.
Надо держать дистанцию. Это очевидно даже идиоту. Перевести её в другой отдел, видеть через секретаря, дотерпеть до её свадьбы с Воронцовым...
Я делаю прямо противоположное.
К среде я завязываю на неё половину «Совкома». К четвергу таскаю её с собой на встречи — «пусть учится у живого процесса». В пятницу нахожу повод оставить после всех. Я придумываю поручения, которые мог бы спихнуть любому, и отдаю ей. Я держу её в поле зрения весь рабочий день и называю это наставничеством. Партнёр доверил мне дочь — я ввожу её в дело. Красиво звучит, по-деловому.
Вранья тут — на три этажа.
Я держу её близко не ради дела. Я держу её близко, потому что не могу иначе. Так уж я устроен: то, что мне дорого, я держу на коротком, под рукой, в поле зрения, чтоб не отняли, пока я отвернусь. Однажды отвернулся, больше не отворачиваюсь. Держу.
Только обычно я держу деньги, активы, людей в штате. А теперь держу под рукой чужую девчонку, без пяти минут невесту Воронцова, и вру себе, что это работа.