— Осенью, — говорю ей в спину.
И сижу, и сердце колотится в горле, и понимаю, как близко было. Один взгляд через моё плечо и она увидела бы переписку. И не с Глебом.
А потом, и вот это пугает сильнее всего, поверх испуга поднимается то же шипучее, азартное. Пронесло. Я выкрутилась. Я хороша. И от этого «пронесло» внутри только слаще, будто я выиграла ещё один ход в игре, которую веду одна против всех. Мне, оказывается, идёт двойное дно. Двадцать два года я была прозрачной, удобной, насквозь предсказуемой, а внутри, выходит, всё это время сидел кто-то живой и хитрый, кого залепили бежевым, как мою комнату. И теперь он проснулся и азартно потирает руки.
В пятницу вечером начинается самое сложное — обеспечить субботу.
В субботу она приходит снова. И это само по себе для меня всё ещё дико.
Открываю дверь — стоит на пороге, раскрасневшаяся, запыхавшаяся, взбежала по лестнице, что ли, с сумкой через плечо, и улыбается так, будто бежала именно сюда, ко мне. И во мне опять щёлкает недоверчивое: пришла. Сама. Второй раз. Меня выбрали снова.
Я тридцать пять лет жду, что от меня свалят. Так устроен — с той самой прихожей, с того чемодана. Жду, что любой, кто рядом, рано или поздно прикинет, что я ему не сильно-то нужен, и уйдёт. А она приходит. Бежит по лестнице, перепрыгивая ступеньки. И к этому я никак не привыкну, что меня кто-то выбирает не один раз, по расчёту, а снова и снова, по своей воле.
— Цветы стоят, — говорит первым делом, заглядывая через моё плечо в комнату, где на столе всё те же цветы со среды. — Ты их правда не выкинул.
— Сказал же. Ждали субботы.
— Они уже чуть завяли.
— Ничего. Дождались. В следующий раз куплю новые.
Сегодня всё не так, чем в среду. Тогда была робость — голая, выбранная, при свете. А сейчас она входит уже почти по-хозяйски: кидает сумку в кресло, скидывает туфли, идёт босиком по квартире, трогает корешки книг на полке, заглядывает на кухню.
— Холодильник пополнили? — кричит оттуда.
— Пополнил.
— Вершинин, тут три вида сыра и больше ничего.
— Сыр — это полноценная еда.
Она высовывается из кухни и смотрит на меня с тем выражением, с которым смотрят на безнадёжных.
— Я закажу нормальный ужин.
— Я уже заказал.
— Правда? — И в голосе у неё что-то тёплое, удивлённое, будто не ждала.
— Правда. Иди, садись.
И от этой её непринуждённости, как она босиком ходит, как кричит из кухни, как удивляется нормальному ужину — у меня внутри теплеет. Будто это не съёмная квартира под чужим именем, а наше. Будто она не в съёмную квартиру пришла, а домой.
И мы не кидаемся друг на друга. Вот что странно. Хотеть её я не перестал — гудит, как всегда. Но сегодня спешить некуда: целый день, может, до ночи, она наплела дома про какую-то дачу с подругами. И сегодня у нас не краденые часы, а время. Целая куча времени. Роскошь, которой не было ни разу. Можно вообще не торопиться. И я не знаю, что с этим делать, — отвык от медленного.