И я ничего не могу. Стою с Аллой, поддерживаю светский трёп про какой-то фонд, улыбаюсь и горю изнутри. Потому что вон там, в двадцати метрах, стоит моя женщина, которую я люблю, которую целую по средам и субботам, которая кричит подо мной «твоя», и её лапает при всех этот щенок, по праву, а я не могу подойти. Не могу убрать его руку с её талии. Не могу даже посмотреть на неё дольше секунды.
Я, который привык владеть всем. Покупать и продавать половину этого зала. Класть людей одним движением. А тут — ни хуя. Тут я связан по рукам и ногам собственной маской, собственной сделкой, собственной осторожностью. Стою бессильный, как импотент, и смотрю, как другой держит моё.
Лазарев материализуется рядом со мной в середине вечера — с бокалом, румяный, довольный.
— Константин! — Хлопает по плечу. — Ты видел Ладу? С Глебом, красавица. — Дёргает подбородком в сторону зала, туда, где они стоят. — Хорошая пара вышла, а? Я знал, что сладится.
Я смотрю в ту сторону. На неё. На Глеба. На его руку у неё на талии.
— Хорошая, — говорю.
— Ты её натаскиваешь отлично, кстати, — продолжает он довольно. — Говорит, научилась многому. Я рад, что под твоей рукой. — Усмехается. — После свадьбы, конечно, она к Воронцовым в фонд перейдёт, но до сентября — твоя.
«До сентября — твоя».
Он не слышит, что только что сказал. Он имеет в виду — подчинённая. Стажёр. А у меня перед глазами темнеет, потому что «твоя» и «до сентября» — это всё, что у меня есть. И оно кончается.
— До сентября, — повторяю.
— Ну и хорошо. — Он уже смотрит в другую сторону, машет кому-то. — Давай, Константин, приятно провести вечер.
И уходит.
И вот это бессилие — оно жжёт хуже всего. Потому что я знаю это чувство. Я его уже жрал — в девять лет. Меня вычли. И сейчас опять вычли. Только теперь не отец меня вычел. Теперь я сам себя вычел. Сам выбрал сделку. Сам выбрал Аллу. Сам выбрал осторожность вместо неё. Сам загнал себя в угол, откуда не дотянуться до единственного, что мне дорого в этом блядском зале.
И тут она ловит мой взгляд.
Через весь зал. На секунду дольше, чем позволено. И не отводит. Смотрит прямо на меня поверх плеча Глеба, и весь её взгляд — одно: уведи меня. Пожалуйста. Я больше не могу, забери меня отсюда, увези, я задыхаюсь, спаси.
Она просит. Молча, глазами, через весь зал, на глазах у двух сотен человек — просит меня сделать то, что я сделал тогда. Поверила, что я смогу. Что я её сильный, что я могу.
После того вечера я ломаюсь.
Не сразу. Я доезжаю с Глебом до дома, целую его в щёку на прощание, поднимаюсь к себе, держа лицо. И только закрыв дверь, сползаю по ней на пол и сижу в темноте, обхватив колени.