И вот он, момент. Я смотрю ему в глаза и говорю то, ради чего пришла:
— Я хочу определённости. Настоящей, по-честному. Если мы вместе — то вместе. Открыто. Ты разрываешь с Аллой, я разрываю с Глебом, и мы встаём рядом в открытую, и плевать на сделки, кланы и слияния. Платим оба, рискуем оба, теряем оба и получаем друг друга. Это единственное, что меня вылечит, Кость. Не страсть. Не «прости». Выбор. Твой выбор меня, по-настоящему, ценой твоего благополучия. Как я готова заплатить своим.
Я делаю паузу. И договариваю самое тяжёлое:
— Или, если ты не можешь, то мы расходимся. Сегодня. Совсем. Потому что продолжать вот так, по съёмным углам, в этой спирали, я не выдержу. Меня не хватит. Так что: или ты выбираешь меня открыто. Или отпускаешь. Третьего я больше не вынесу.
Он смотрит на меня. И я вижу, как в нём идёт борьба — настоящая, я её вижу по лицу. Он хочет сказать «да». Я вижу, что хочет. Что любит. Что для него это тоже — всё.
И я вижу, как он не может.
Он открывает рот и закрывает. Отводит взгляд. Челюсть у него сжата так, что видно кость. И тишина тянется, и с каждой секундой этой тишины во мне умирает надежда, которую я, оказывается, всё-таки несла сюда, в самой глубине, вопреки всему.
— Лада, — говорит он наконец, и голос у него садится. — Я… не могу разорвать с Аллой сейчас. Это не упрямство. Это сделка, которую я готовил годы… если я её спалю, я потеряю всё, чем я стал. Я не могу. Не сейчас. Может, потом, когда…
— «Потом», — тихо повторяю я. — «Когда».
— Я тебя люблю, — говорит он, и в глазах у него стоит то, чего я раньше не видела, — что-то почти отчаянное. — Слышишь? Люблю. Просто… не проси меня шагнуть в пропасть. Я не могу отдать броню. Меня… меня без неё просто нет.
— Я знаю, — говорю. Тихо. — Я вижу. — Пауза. — Кость ты понимаешь, что именно сейчас происходит? Ты говоришь «люблю» и тут же «не могу». Это и есть наш ответ. Не плохой человек, не злой умысел. Просто твой ответ.
«Я ухожу, чтоб не умереть».
Эта фраза — последнее, что она сказала, не оборачиваясь, перед тем как закрыть дверь. Тихо, без хлопка. И я три дня живу с ней в голове, как с занозой под ногтем.
Потому что я-то слышу не «чтоб не умереть». Я слышу — ушла. Сама. Закрыла дверь и оставила меня посреди комнаты с засохшими цветами, как дурака.
И всё, что я понимаю умом, что она права, что я не дал ей определённости, что я её этой спиралью убиваю, что отпустить её —это единственное человеческое, что я могу сделать, — всё это смывает нутром нахуй.
Порознь не дышится.
Я не знал, что бывает так физически. Будто из лёгких выкачали воздух. Я работаю и не работаю, смотрю в документы и не вижу букв. Ем и не чувствую вкуса. Ложусь и лежу до утра, пялясь в потолок, и в башке одно, долбит: она ушла, верни, держи, не дай, сделай что-нибудь, только не оставайся в этой прихожей опять.