И наклоняется. И целует меня.
Я не могу увернуться. Он мой жених, мы помолвлены, через несколько месяцев свадьба — отшатнуться от поцелуя жениха невозможно, это вызовет вопросы, обиду, разговор, которого я не вынесу. Так что я целую в ответ. Глеба. Его губы мягкие, осторожные, ничего не требующие. И это так не похоже на Костю, что у меня щемит: с Костей поцелуй — это пожар, это «смотри на меня», это когда земля уходит из-под ног. А это — тёплое молоко. Приятное, безопасное, пресное. Поцелуй человека, с которым у меня будет «тихая жизнь без вывертов».
Глеб углубляет поцелуй, его рука ложится мне на талию, тянет ближе, скользит выше, и я чувствую, что он хочет большего, что вечер, ресторан, дом, к которому он всё это вёл, для него имеет продолжение, что он, может, надеется на что-то большее. И вот тут я мягко, но твёрдо отстраняюсь.
— Глеб. — Кладу ладонь ему на грудь, отодвигаю. — Извини. Я… давай не будем. До свадьбы. Хочу, чтоб всё было правильно. По-старому. Чтоб первая ночь была первой.
Звучит как из дамского романа, я сама слышу. Но Глеб — хороший, правильный Глеб принимает это как должное, даже с каким-то умилением.
— Конечно, — говорит он, отстраняясь, поправляя мне выбившуюся прядь. — Ты права. Так и должно быть. Я подожду. До свадьбы всего ничего осталось. — Он улыбается. — Ты у меня особенная. Не как все.
— Спасибо, — говорю я.
— Нет, правда. — Он смотрит на меня серьёзно, без наигрыша. — Я иногда думаю, как хорошо, что отцы договорились. Я бы сам не додумался к тебе подойти. Побоялся бы. Ты… ты кажешься недоступной. Холодноватой. А потом узнаёшь и оказывается, что под этим столько всего.
Я смотрю на него. Он говорит это искренне. Видит что-то — не куклу, нет, что-то настоящее. Просто не то и не так.
— Угу, — говорю я. — Спасибо, Глеб.
Он целует меня в висок, прощается. Я выхожу из машины, машу ему, поднимаюсь к себе. И там, закрыв дверь, сползаю на пол, как уже привыкла, и сижу в темноте.
Она не отвечает.
Пишу ей в субботу «не отдаляйся, прошу» и в ответ ни хера. Ни «скучаю», ни «я тоже», ни смайлика дурацкого. Прочитано и тишина.
И вот тут просыпается то, что я держу на цепи всю жизнь.
Прихожая.
Не отвечает, значит, отдаляется. Отдаляется, значит, ускользает. Ускользает, значит, скоро возьмёт чемодан, кивнёт мне, как соседу, и закроет за собой дверь. Тихо, без хлопка. «Ты большой, разберёшься».
Я знаю, что это бред. Что она просто устала, что я надавил в ту среду со своим «брось его», что ей надо подышать. Умом знаю. А нутро на ум кладёт с прибором. Нутро орёт одно: уходит. Держи. Хватай. Не дай уйти, как дал уйти отцу, мудак девятилетний.