— А вдруг нет, — шепчу я, цепляясь за последнее. — Вдруг он выберет меня.
Саша смотрит на меня с такой жалостью, что мне хочется провалиться сквозь пол.
— «Вдруг», — повторяет она. — Лада. Ты строишь жизнь на «вдруг»? Свою единственную жизнь на надежде, что мужчина вдруг всё спалит ради тебя. — Она качает головой. — Я не буду тебя уговаривать бросить. Вижу, что бесполезно, ты влюблена так, что не услышишь. Но я тебя умоляю об одном: будь осторожна. Прячьтесь так, будто от этого зависит твоя жизнь. Потому что от этого зависит твоя жизнь. И… — она замолкает, потом договаривает: — И готовься к тому, что будет больно. Очень больно. Чтоб, когда это случится, ты не осталась совсем одна.
После того приёма меня жрёт. Который день жрёт и не отпускает.
Прокручиваю одно и то же, как заевшую плёнку. Тот зал, свет, музыку. Глеб ведёт её под локоть мимо столов, кладёт ладонь ей на поясницу по праву, при всех, не таясь, — наклоняется, что-то шепчет на ухо, и все вокруг умиляются: жених и невеста, как мило. А она через весь зал ловит мой взгляд и в глазах мольба: уведи, как тогда. И я качаю головой. Чуть-чуть, незаметно. Нет. Нельзя. Терпи.
Я. Качаю головой. Терплю.
Стою за колонной со своей Аллой под руку, пока чужой мужик при свете лапает мою женщину, а я ни хуя не могу. Как в той прихожей — стою с ботинком в руке и ни хуя не могу сделать.
И эта заноза с того вечера не вынимается. Сидит и гноится.
Прошла неделя.
Среда, она у меня — и всё вроде как раньше: пришла, разделась, я взял её жадно, зло почти, будто метку ставил поверх Глебовых касаний, мы валяемся, переплетённые, в полумраке.
Я взял её сегодня злее, чем обычно. Не больно, но намеренно, ощутимо. Вколачивал в матрас, держал за запястья, не отпускал, пока она не сказала «твоя» сама, без моей просьбы, потому что так же устала от того вечера, как и я. Оба мы сегодня брали друг у друга не нежность, а подтверждение. И синяки у неё на бёдрах от моих пальцев будут ещё дня три — я специально проверяю пальцами прямо сейчас, лёжа рядом. Чувствую, как тепло уже отдаёт под кожей.
Всё как всегда. А во мне всё та же заноза не унимается.
И вот сегодня меня прорывает.
Она лежит у меня на груди, что-то рассказывает про работу, а я не слышу. Смотрю в потолок и чувствую, как поднимается то самое, тёмное, что я держу в кулаке уже неделю.
— Брось его, — говорю.
Она замирает. Палец, которым она водила по моей груди, останавливается.
— Что?
— Глеба. Свадьбу. Всё это. — Я говорю это, глядя в потолок, сухо, как говорю в делах, когда решение принято и торга не будет. — Отмени. Я больше не могу так, Лада. Не могу смотреть, как он водит тебя под локоть при всех, лапает, представляет «моя невеста». Не могу качать головой через зал, когда ты на меня смотришь и просишь увести. Брось его. Будь только моей.