Она приподнимается, садится, смотрит на меня. И я вижу, как у неё в глазах сменяется всё разом — сначала надежда, на долю секунды, такая, что у меня ёкает, а потом эта надежда гаснет, и приходит что-то осторожное и недоверчивое.
— Кость, — говорит она тихо. — Ты сам-то слышишь, что говоришь?
— Слышу. Брось Воронцова. Я серьёзно.
— А ты?
И вот это «а ты» бьёт меня под дых, потому что я знаю, что за ним идёт. Знаю и всё равно не готов.
— Что я?
— А ты бросишь Аллу? — Она смотрит мне прямо в глаза. — У тебя тоже свадьба, Кость. Ты просишь меня отменить мою свадьбу, разорвать помолвку, спалить отношения с отцом, а сам что? Будешь мужем Аллы? Будешь меня держать в съёмной квартире «только твою», как любовницу, а сам под венец с другой? Так?
Я молчу. Потому что сказать нечего. Она права, кругом права, и от этого хватка во мне сжимается только сильнее, злее.
— Это другое, — выдавливаю.
— Чем же это другое? — Голос у неё не злой даже, а горький. — Объясни мне, чем? Почему мне можно бросить жениха, а тебе нельзя бросить невесту?
— Потому что моя сделка — это миллиарды, три совета директоров, слияние, которое я готовил годы, — говорю, и сам слышу, как жалко это звучит. — Разорву помолвку с Аллой и меня в порошок сотрут, я потеряю всё, что строил двадцать лет. А ты… твоя свадьба — это просто свадьба. Папина прихоть. Воронцов просто мальчик, не сделка на миллиарды.
— То есть, — медленно говорит она, — мне терять можно, а тебе нельзя. Моё бросить дёшево, а твоё — дорого. — Она усмехается, и от этой усмешки мне делается погано. — Кость, ты хочешь, чтоб я отдала тебе всё — свободу, имя, отца, будущее, а сам не готов отдать ничего. Хочешь владеть мной целиком, чтоб я была только твоя, ничья больше, но при этом сам остаёшься при своей сделке, при своей Алле, при своей безопасности. Ты хочешь меня в полную собственность, а взамен оставить всё своё при себе.
И тут до меня доходит, что она видит меня насквозь. Видит то, чего я сам себе вслух не говорил.
Потому что да. Именно так. Я хочу её — всю, целиком, в полную собственность, чтоб только моя, чтоб никаких Глебов, никаких колец, никаких чужих рук на ней. Это моя хватка, мой способ любить, я иначе, блядь, не умею. Но отдать взамен своё, рискнуть своим, спалить свою сделку, остаться без брони — к этому я не готов. Потому что броня — это всё, что у меня есть. Это то, что меня держит на плаву всю мою жизнь. Отдать броню — значит снова оказаться в той прихожей, голым, девятилетним, с одним ботинком в руке. И я не могу. Просто не могу!
Я хочу владеть, не рискуя. Держать, не отдавая. Прибрать её к рукам, а свои руки оставить при себе.