Я знаю, чем это лечится. Знаю точно, не первый день — просто гнал от себя. Ей нужна определённость. Не «брось его, будь моей», когда я сам при Алле. Не ультиматумы. Не хватка. Ей нужно, чтоб я выбрал её — открыто, по-настоящему, ценой своего делового благополучия. Чтоб разорвал с Аллой, спалил сделку, встал рядом с ней в открытую и сказал всем: вот она, моя, и плевать на слияния. Тогда это будет честно. Тогда я потребую от неё не больше, чем даю сам. Тогда у неё появится воздух, потому что она будет не спрятанной любовницей, не вещью в съёмной квартире, а выбранной женщиной, рядом с которой стоят при свете.
Вот что её вылечит. Я это знаю.
И я не могу этого сделать.
Сижу ночью в своей золочёной берлоге, с бокалом, который не пью, и считаю — холодно, по-деловому, как привык считать чужие активы. Что я теряю, если рву с Аллой. Слияние, которое готовил три года. Доверие двух советов директоров. Репутацию человека, на слово которого можно положиться. Сделку с её собственным отцом — она полетит следом, потому что Лазарев не свяжется с тем, кто спалил многомиллиардное слияние и спутался с его помолвленной дочкой. Я теряю всё. Всё, что строил с того дня, как в пятнадцать пошёл мыть чужие тачки на мойке, чтоб никогда больше не оказаться голым, нищим и зависимым, как в той прихожей.
Четыре дня не отвечаю на его сообщения. Четыре дня играю на работе в лёд, кладу папки на стол, говорю «сводка готова, Константин Владимирович» мёртвым голосом и ухожу, не поднимая глаз. Четыре дня реву по ночам в подушку, как привыкла с детства, тихо, чтоб никто не услышал.
И четыре дня перечитываю его последнее: «Ты единственное настоящее, что у меня было. Я просто не умею это держать, не ломая. Учусь. Плохо получается».
Учится он. Плохо получается у него. А у меня рана от «куклы», которая не затягивается, и тоска по нему, которая сильнее раны, и эта проклятая спираль, которая закручивается всё туже даже в молчании.
Потому что молчание не помогает. Я думала, что отойду, подышу, станет легче. А стало хуже. Без него пусто и серо, как было до клуба, как всю жизнь. С ним больно и страшно, но живо. И я мечусь между «больно с ним» и «пусто без него», и понимаю, что так можно метаться вечно, до самой свадьбы с Глебом, до конца, медленно истекая.
Так больше нельзя. Я это сказала себе ещё на той набережной. И вот теперь, на пятый день, понимаю, что пора это не только сказать, но и сделать.
Перед тем как написать ему, я звоню Саше.
— Я еду к нему, — говорю. — Сегодня.
Долгая пауза.
— Зачем?
— Поговорить. Последний раз, по-настоящему. Дать ему шанс. Если скажет да, он бросает Аллу, значит, будем думать, как дальше. Если нет, то я прощаюсь.