Звонит Алла.
Я знаю зачем. Флорист, суббота, что-то ещё про свадьбу. Беру.
— Привет, — говорит она. Деловая, собранная, Алла. — Я позвонила флористу. Они готовы сделать предварительный расчёт, нужно твоё присутствие в ближайшую неделю. Удобно в четверг?
— В четверг — переговоры, — говорю. — Перенеси на пятницу.
— Хорошо. Четырнадцать или шестнадцать?
— Шестнадцать.
— Договорились. — Пауза. Алла не делает пауз просто так. — Костя.
— Да.
— Ты уже три дня сам не свой. По голосу слышу. — Она говорит это спокойно, без претензии. — Я не лезу, но если что-то пошло не так — скажи. Не мне, если не хочешь. Скажи хотя бы себе.
Молчу.
— Алла, — говорю наконец.
— Да.
— Ты же умная женщина.
— Знаю, — говорит она. — В пятницу в шестнадцать.
И вешает. Без обвинений. Без сцены. Она всё понимает, всё видит и выбирает не видеть. И именно это сейчас режет сильнее, чем если б кричала.
Один раз ловлю её в коридоре, у лифтов, когда рядом никого.
— Лада. Нам надо поговорить.
— Нам не о чем говорить, Константин Владимирович. — Она даже не останавливается. — Если по работе — пишите в почту.
И заходит в лифт. Двери закрываются у меня перед носом.
— Лада. — Успеваю бросить в закрывающееся двери.
Цифры бегут вниз.
Я стою, как тогда, в той прихожей, с ботинком в руке. Только теперь дверь захлопнули передо мной. И знакомо так захлопнули, что аж мутит.
Вызываю её официально, через секретаря. По «Совкому», не подкопаешься.
Она приходит с блокнотом. Садится напротив — не там, где всегда садилась, а на стул дальше. Спина прямая, глаза в блокнот.
— По четвёртому корпусу вопрос, — говорю.
— Слушаю.
Я задаю вопрос. Она отвечает. Точно, сухо, по цифрам. Задаю второй — отвечает. Третий. Отвечает.
— Лада.
— Это всё, Константин Владимирович? — Она поднимается. — У меня сверка в три.
И выходит. Блокнот, каблуки, закрытая дверь.
Три вопроса по «Совкому» — вот всё, что мне теперь положено. Сам выторговал.
На следующий день она присылает в рабочую почту сводку. Идеальную, без единой помарки. С пометкой «на рассмотрение руководству». Официальная, сухая, как от совсем чужого человека.
Я смотрю на эту сводку и впервые не знаю, что делать. Не в деловом смысле — в человеческом. Что делают нормальные люди, когда ударили того, кого любят? Когда «прости» сказано и не принято? Я жал, дожимал, брал своё всю жизнь. А тут — нечего взять. Тут только ждать. А ждать я не умею.
К концу третьего дня я понимаю: придётся что-то решать. По-настоящему. Не «прости» по телефону — этого мало, я уже выстрелил вхолостую, три раза. Что-то настоящее.
И вот тут упираюсь в стену, об которую разбивается всё.