«Тихая, мягкая».
Я смотрю на него. Он говорит это без тени сомнения, как человек, который получил то, что хотел, и доволен. Не притворяется. Ему правда повезло, в его понимании. Спокойная, разумная — именно это он искал, именно это и взял.
Он не знает, что взял витрину. Что за этой «спокойной» — девчонка, которая в час ночи подходит к незнакомцу в клубе и смотрит ему в глаза так, что у того перестаёт работать здравый смысл. Которая говорит «трус» в лицо мужику, загнавшему её в угол, и не отступает. Которая бросает «вы опять не удержали» в закрывающиеся двери лифта и уходит, не оглядываясь.
Он думает — взял. А взял только то, что она ему показала.
Мне хочется спросить: а ты вообще смотрел ей в глаза за этим вашим ужином? Не в лицо — в глаза. Видел, что там?
Не спрашиваю.
— Верю, — говорю я вместо этого. Сухо, коротко.
Я держусь две недели. Две недели я прихожу в офис, сажусь за свой стол в десяти метрах от его кабинета и делаю вид, что между нами стекло, бумаги и субординация, а не та ночь, не лифт, не его рука на моей у сметы, не «ты не камень» у стены.
Две недели — мой предел.
Потому что это не работа. Это медленная пытка по восемь часов в сутки. Каждое утро я крашусь, одеваюсь, еду из-за города в город и весь путь уговариваю себя, что сегодня будет легче. Не становится. Я вхожу в опен-спейс, и первое, что делает моё тело, помимо всякой воли, — ищет его. Здесь ли. В кабинете ли. И когда находит — у меня под рёбрами разливается то горячее, предательское тепло, которое я тут же глушу, потому что нельзя, потому что он чужой жених, а я чужая невеста, а между нами стекло, бумаги и субординация.
Я больше так не могу. Я сломаюсь или выдам себя, а выдать себя нельзя: Саша видела его со спины, отец трубит про осеннюю свадьбу всем партнёрам, и одного неосторожного взгляда хватит, чтоб всё рухнуло.
Значит, надо уйти. Не из фирмы — уйти отец не позволит, да я и сама хочу работать, хочу хоть что-то делать сама, своими руками, не быть куклой. Но хочу уйти из-под него. В другой отдел, на другой этаж, к другому начальнику. Подальше от стекла, за которым он.
Я готовлюсь к разговору с отцом, как к экзамену. Репетирую перед зеркалом. Главное не сказать правды. Правду нельзя ни единым словом. Надо придумать причину разумную, такую, чтоб отец купился.
В пятницу я ловлю его в кабинете, в хорошем настроении, после удачных переговоров.
— Пап, можно с тобой посоветоваться? По работе.
— Конечно, доча, садись. — Он откидывается в кресле, довольный собой и миром. — Что, тяжело у Константина? Я ж говорил, он строгий. Зато научишься.