— Чего ты хочешь, — спрашиваю глухо.
— Хоронить, — говорит он просто. — Намертво. С сегодняшнего дня ты к ней не подходишь. Ни звонка, ни сообщения. Эту вашу съёмную нору — закрыть, телефоны — выбросить. Ты женишься на Широковой весной, как договорено, и слияние мы дотягиваем, будто ничего не было. Она выходит за Воронцова — свадьбу мы даже форсируем, перенесём ближе, чтоб закрыть тему, пока не рвануло. И вы оба — оба, слышишь? — будете улыбаться на людях так, будто между вами никогда ничего не было. Ты человек умный. Ты понимаешь, что я прав.
— Она знает, что ты это ей готовишь? — спрашиваю. — Про «улыбаться по команде»?
Он хмурится.
— При чём здесь…
— При том, что ты её только что описал, как реквизит на свадьбе. — Я говорю тихо, без злости. — Не дочь. Реквизит. «Будет улыбаться». «Форсируем». «Отрежу». — Пауза. — Она тебе не строка в смете, Сергей Петрович.
Его лицо каменеет.
— Ты мне мораль читать будешь? В моём кабинете, Вершинин. — Впервые в его голосе что-то похожее на усталость. — Ты не первый, кто мне это говорит. И это уже начинает звучать как попытка переложить вину.
— Не перекладываю, — говорю. — Я виноват кругом. Не спорю. Только виноватость не делает правильным то, что ты ей предлагаешь.
Молчание. Он глядит на меня внимательно, как на человека, от которого не ожидал такое услышать.
После того кабинета моя жизнь схлопывается в клетку с замком и охраной.
Отец отрезает меня от мира. Настоящий телефон забирает и возвращает вычищенным, с приложением, которое показывает моё местоположение. Из дома — только с водителем, который докладывает. Свадьбу с Глебом форсируют: вместо сентября — конец июля. Меня везут на примерку, я улыбаюсь, киваю, играю счастливую невесту. Потому что отец прав в одном: сыграю плохо — рванёт.
На примерке мать и Ирина Михайловна воркуют над кружевом, а я стою на подиуме перед зеркалами, как манекен, и портниха закалывает на мне булавки.
— Талию ушьём, — говорит она с булавками в зубах. — Похудели вы, невеста. К свадьбе больше не худейте, перешивать придётся.
— Не буду, — обещаю я зеркалу.
— Волнуется, — умиляется Ирина Михайловна. — Все невесты перед свадьбой худеют, это нормально.
— Конечно, — говорит мать. И поверх кружева, поверх булавок ловит мой взгляд в зеркале — внимательно, цепко.
Я улыбаюсь ей в зеркало. Пустой, гладкой, идеальной улыбкой.
— Фату сюда, — командует Ирина Михайловна. — С фатой посмотрим.
На меня опускают фату. Мир за ней белеет, размывается, отодвигается. Так даже легче. Сквозь фату не видно, что у невесты в глазах.
— Красавица, — выдыхают обе матери хором.