Слово бьёт нарочно грубо, чтоб я дёрнулся. Не дёргаюсь.
— Полгода, — говорю. — И это не то, что ты думаешь, Сергей Петрович.
— Мне глубоко плевать, что это и как ты это называешь, — отрезает он, и в голосе впервые проступает металл. — «Любовь», небось? Вы, кобели, всегда так это зовёте, когда вам удобно. Меня не интересует, любовь у тебя там или зуд. Меня интересует одно: ты, мой партнёр, человек, с которым я подписываю слияние на миллиарды, полгода тайком крутишь с моей дочерью — невестой Воронцова. За спиной у всех. И теперь это всплыло. Вот что меня интересует. Последствия.
— Сергей Петрович. — Голос у меня спокоен, деловой. — Ты хочешь услышать «да, виноват, как скажешь» или мы говорим по-настоящему?
Он смотрит на меня. Прищуривается.
— По-настоящему, — говорит.
— Тогда — да, полгода. И это любовь, как бы тебя это слово ни бесило. Это первое. Второе: я не «взял» твою дочь. Она пришла сама. Я не принуждал и не насиловал. Третье: у неё достаточно ума и характера, чтоб делать выбор самой и без твоей санкции. И четвёртое, последнее, — это всё, что я хочу сказать про неё. Остальное — про нас с тобой. Про сделку. Вот это обсуждаем.
Лазарев молчит секунду. Что-то в нём меняется — не смягчается, нет, но становится другим. Он понял, что перед ним никто не мнётся.
— Хорошо, — говорит. — Обсуждаем.
Он встаёт, обходит стол, садится на край прямо передо мной, нависает — приём, который я сам сто раз применял. Объясняет про расклад — Воронцовы, Широковы, слияние, репутация, город. Всё верно. По цифрам — кругом прав.
— Кто прислал фото? — спрашиваю.
— Не твоё дело.
— Моё. Если это тот, кто копает под слияние, — это уже не про Ладу. Это про нас.
Он щурится. Взвешивает, говорить или нет.
— Анонимно, — говорит наконец. — На личную почту. Без требований, без подписи. Пока — без всего. Понимаешь, что значит «пока»?
— Понимаю. Вероятно, будет второе письмо.
— Вот именно. И я хочу, чтоб ко второму письму хоронить было уже нечего.
— Фотографию можно попробовать выкупить, — говорю. — Найти, кто прислал, надавить…
— И что? — обрывает он. — Заплатишь одному — продаст другой. Это, блядь, не та сделка, что закрывается деньгами, Вершинин. Тут не купишь молчание — тут можно только не давать повода. — Он усмехается, невесело. — Тут, Константин Владимирович, только хоронить.
И вот тут до меня доходит мерзкое, непривычное.
Я загнан в угол.
Я. Который привык загонять в угол других. Который покупает, ломает, дожимает, у которого на любого есть рычаг. А сейчас рычага нет ни хуя. Деньгами не зальёшь. Угрозами не возьмёшь. Повязаны намертво — он прав, одна лодка.