Красавица кивает. Красавицу увозят к флористу.
Глеб звонит в среду вечером.
— Лада. Как ты? Ты последние дни не похожа на себя.
— Примерки выматываю.
— Хочешь, я заеду? Просто чай, ничего такого.
— Нет, Глеб, правда. Мне надо побыть.
— Ладно. — Пауза. — Ты уверена, что всё хорошо?
— Уверена. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, Лада.
Дешёвый телефон я успела спрятать в подкладке пальто. И по ночам читаю его единственное: «Дай мне пару дней. Я что-нибудь придумаю».
И вот это «я что-нибудь придумаю» не даёт мне спать.
Потому что я считаю — ночью, в темноте, как отец считал убытки. Слияние на миллиарды. Его репутация. Дело, которое он строил с девяти лет. Две семьи. И одна фотография, которую кто-то держит наготове. Из-за нас горит всё. И я знаю, что он может «придумать»: пойти против отца, разорвать с Аллой, встать рядом со мной открыто и потерять всё. Броню, без которой, по его же словам, его нет.
И я не могу этого допустить. Не могу быть пожаром, в котором он сгорит. Не хочу любви ценой его жизни.
Есть один выход. Страшнее смерти.
Отпустить. Самой. Чтоб он спасся.
Я выбираю последнюю среду. Прошу Сашу, чтоб прикрыла.
— Мне нужен час, — говорю ей по телефону. — Одна встреча. Прикроешь, если отец спросит?
Она молчит секунду.
— Поедешь к нему?
— Да.
— Лада…
— Один час, Саш. Мне надо сказать ему кое-что вживую. Иначе он будет ждать и надеяться, и это хуже.
— Один час, — говорит она. — И позвони мне сразу, как выйдешь. Прямо от двери. Поняла?
— Поняла.
— Иди.
В среду говорю водителю: к Александре, на час.
Он смотрит на меня в зеркало. Держит паузу как раз столько, чтоб я поняла: доложит.
— Как скажете, Лада Сергеевна.
У Сашиного дома я выхожу, машу ей — она стоит у подъезда, как договорились. Обнимаемся напоказ, для зеркала заднего вида. А через двор, в арке, уже ждёт такси.
— Час, — напоминает Саша мне в ухо. — И звонок с порога.
Пятнадцать минут через город. Таксист косится на меня в зеркало — на девицу, которая озирается, как в кино про шпионов. Пусть косится.
Расплачиваюсь наличными, которые прятала от отцовского приложения в пудренице.
На последний украденный час — в нашу квартиру.
Он уже там. Кидается ко мне, обнимает, говорит быстро, горячо, как не говорил никогда:
— Лада. Я готов. Слышишь? Готов рвать с Аллой, к чёрту слияние. Я всю жизнь берёг броню и доберёгся до пустоты. Я хочу с тобой. Плевать на всё. Дай мне пару дней, я разрулю с…
— Нет, — говорю.
Он осекается.
— Что?
— Нет, Кость. Не надо ничего разруливать. — Я отстраняюсь, хотя каждая клетка кричит обратно в его руки. — Я приехала сказать тебе, что я ухожу.