Алла рядом весь вечер безупречна. В дорогом брючном костюме, с идеальной укладкой, говорит именно то, что нужно, кому нужно. Мы красивая пара. Все так считают.
После ужина выходим на террасу. Она закуривает тонкую сигарету, смотрит на огни города. Я стою рядом, молчу.
— Ты последние недели где-то не здесь, Костя, — говорит она наконец. Не с обидой. Спокойно, как о погоде. — На ужине дважды не услышал, что тебе говорили. Раньше за тобой такого не водилось.
— Слияние на финишной прямой. Не спится. — отвечаю.
— Не ври мне. — Она поворачивается, смотрит прямо. Глаза у неё умные, холодноватые, видящие. — Я не дура, ты знаешь. И не из тех невест, что заглядывают жениху в рот. У нас с тобой уговор, и уговор честный: мы женимся, потому что так очень выгодно нам обоим. Я не жду от тебя любви и сама тебя не люблю. Это сделка. Очень хорошая сделка. И я в неё вошла с открытыми глазами.
— К чему ты это?
— К тому, что в нашем уговоре есть одно условие. — Она затягивается. — Я не лезу в твою личную жизнь. Что у тебя там и с кем — меня не касается, пока это не касается дела и не выставляет меня дурой при свете. Это я тебе сразу сказала: не дай мне стать посмешищем. Так вот, Костя. — Она гасит сигарету, медленно. — Последние недели ты ходишь как в воду опущенный. Срываешься на людях. И я не идиотка и я вижу, что это не про слияние. Это про кого-то.
Я молчу.
— Алла.
— Что?
— Ты права.
Она смотрит на меня. Ждёт — не объяснений, просто слушает.
— Всё. Хватит гнить.
Саша вваливается ко мне в субботу вечером без предупреждения. Окидывает меня взглядом — растрёпанную, в мятой футболке, с опухшими от слёз глазами, третий день не вылезающую из постели, и выносит приговор.
— Ты три дня лежишь и таешь по этому упырю. Я смотреть на это больше не могу. Поднимайся. Душ, платье, каблуки. Мы едем в клуб.
— Саш, я не хочу…
— Мне плевать, чего ты хочешь.
Она уже роется в моём шкафу, выкидывает на кровать что-то чёрное, короткое, дерзкое.
— Ты живая, Лада. Слышишь? Живая. Тебе двадцать два года. А ведёшь себя как вдова в трауре. Поедем, потанцуем, напьёмся вусмерть, потолкаемся среди людей, которым плевать и на Костю, и на Глеба, и на все твои свадьбы. Тебе надо вспомнить, что мир больше, чем эти двое. Одевайся. Не обсуждается.
— Мне правда плохо, Саш.
— Знаю. — Она останавливается, смотрит на меня серьёзно, без прежнего напора. — Именно поэтому едем. Ты уже три дня наедине с этим. Хватит. Пойдём туда, где шумно, где ничего не значит и где тебе, хотя бы на час, не надо ни о чём думать.
И я, как ни странно, поднимаюсь. Потому что лежать и таять сил больше нет. А ещё где-то глубоко екает злое, мстительное: а пусть. Пусть я буду живая. Пусть мне будет весело. Назло всем.