А потом, где-то после полуночи, после не-помню-какого бокала меня накрывает.
Я вдруг осознаю, где я.
Клуб. Темно, громко, дым, лучи, бар, танцпол, потные тела.
Именно такое место. Полгода назад я приехала в такой же клуб назло Илье, мстя, чтоб почувствовать себя живой и желанной. Танцевала вот так же, пьяная, злая и свободная, в коротком платье, с дерзким ртом. А потом подошла к мужчине — старше, в дорогом, с тяжёлым взглядом, от которого по спине прошёл ток. И я ушла с ним, не зная ничего о нём, кроме имени. И это была лучшая ночь моей жизни. И худшая. Потому что с неё всё и завертелось.
Костя.
Стоит мне о нём подумать и весь мой воздух выходит разом, как из проколотого шарика. Музыка, которая секунду назад несла, становится оглушающей и чужой. Чужие тела вокруг липкими, противными. Алкоголь, который грел, оборачивается тошнотой и горечью. Я стою посреди танцпола, и всё кружится, и меня шатает, и до меня доходит: вся моя живость, вся эта свобода — обман. Декорация. Потому что под ней — он. Везде он.
Я приехала в клуб, чтоб сбежать от Кости. А клуб — это и есть Костя. Это место, где он меня нашёл. Я не сбежала. Я примчалась прямиком в воспоминание о нём, как мотылёк на ту же лампу.
«Игрушка». «Смазливая девчонка, когда обоим скучно».
Меня скручивает так, что я чуть не складываюсь пополам прямо на танцполе. Проталкиваюсь сквозь толпу, нахожу Сашу, цепляюсь за неё.
— Мне плохо, — говорю, и язык заплетается. — Саш, мне плохо. Я хочу домой. Или… не знаю. Мне плохо.
— Что случилось? — Она уже держит меня за руку, смотрит в лицо. — Тебя сейчас вырвет?
— Нет. Не так. Я просто…
— Не здесь. — Она тянет меня с танцпола. — Идём.
Она ведёт меня в туалет, держит мне волосы над раковиной на всякий случай, потом тащит в закуток у гардероба, усаживает на банкетку.
— Сиди. Воды принесу.
И вот тут, оставшись на минуту одна — пьяная в хлам, размазанная, с гудящей головой, я делаю то, чего трезвая не сделала бы никогда.
Сообщение приходит в час ночи. Я сижу всё там же, у тёмного окна, с непочатым стаканом виски, который наливаю третий вечер подряд и третий вечер не пью. Третьи сутки на пепелище. И впервые за эти дни почти уговорил себя: молчи, не лезь, дай ей уйти, дай спастись. Она права — ей надо бежать от меня, как от пожара. Я для неё яд. Самое доброе, что я могу сделать, — сдохнуть тихо в своей берлоге и не отсвечивать.
И всё это благородное уговаривание слетает за одну секунду. За два слова. «мне плохо».
Я не думаю. Тело само поднимается, само хватает ключи, само идёт к двери. Какое там «дай спастись», какое «молчи» — она там пьяная, ей плохо, в каком-то клубе, ночью, одна. Может, и не одна. Может, к ней уже подвалил какой-нибудь козёл, лапает, наливает, ведёт куда-нибудь… Меня от одной этой картинки подбрасывает так, что в глазах темнеет. Убью.