Мы не выходим в этот день никуда.
Остаёмся в нашем пузыре. Я отписываюсь Саше.
«Я в порядке. Прости за вчера. Люблю тебя».
Она отвечает сразу: «Я знаю. Позвони, когда выберешься. Люблю».
И под этим «когда выберешься» — всё, что она не говорит вслух, и всё, что я не отвечаю. Я выключаю телефон. И позволяю себе, на один-единственный день, забыть, что меня тут быть не должно.
Мы валяемся в постели до полудня. Переплетясь ногами, лицом к лицу, и разговариваем ни о чём, и молчим, и снова разговариваем. Я разглядываю его вблизи: морщинки у глаз, седой волосок на виске, шрам на брови, про который раньше не спрашивала.
— Этот шрам откуда? — трогаю пальцем.
— Девять лет. Упал с велосипеда. Кровищи было…Семь швов.
— Один был?
— Один. — Он перехватывает мою руку, не убирает, просто держит. — Мать на работе. Сам дошёл до соседки.
Я смотрю на этот шрам и думаю про мальчика, который шёл с кровью по лицу к чужой двери и даже не плакал, наверное. Целую шрам — один раз, тихо.
Он смотрит на меня. Что-то проходит по его лицу.
— Не надо так, — говорит.
— Почему?
— Потому что потом будет хуже.
— Мне уже хуже некуда, Кость.
— Мне тоже, — говорит он. И отворачивается к потолку. — Но всё равно не надо.
Я целую снова. Чуть медленнее. Он не останавливает.
Потом он встаёт и жарит нам нелепую яичницу — подгоревшую снизу, жидкую сверху.
— Это несъедобно, — говорю.
— Нормальный завтрак.
— Ты поджёг желток.
— Это карамелизация.
— Это горелый желток, Вершинин.
— Ешь, — говорит он.
И я ем, и смеюсь одновременно, и давлюсь, и он хохочет, и это такой странный, нелепый, живой звук — его настоящий смех, что у меня щемит под рёбрами.
— Ты всегда так готовишь? — говорю.
— Я всегда заказываю.
— То есть та яичница это твой потолок.
— Мой абсолютный потолок.
— Это катастрофа.
— Спасибо за честность.
И в какой-то момент, под вечер, лёжа в его руках, в синеющем полумраке, я говорю это вслух.
— А представь, если бы… — начинаю и осекаюсь.
— Если бы что? — Он перебирает мои пальцы, один за другим.
— Если бы не было всего этого. — Я закрываю глаза. — Никаких свадеб. Ни моей, ни твоей. Ни Аллы, ни Глеба. Ни моего отца, ни твоей сделки. Если бы мы просто… познакомились в том клубе. Просто два свободных человека. Ты бы взял мой номер. Позвал на свидание. Мы бы встречались как все — кино, рестораны, гуляли бы до ночи. Ты бы знакомил меня с друзьями. Я тебя — с подругами. И никто бы не прятался по съёмным квартирам.
В воскресенье мы валялись в нашей квартире, в нашем «если бы», и я, как последний дурак, мечтал вслух про дом, про бюро с её именем на двери, про жизнь, в которой я бы не жёг. А в понедельник просыпаюсь и реальность уже стоит над кроватью и скалится: подъём, Вершинин. Хорош сопли пускать. Никаких «если бы». Сделка, свадьба, броня — всё на месте, всё ждёт.