И я начинаю вспоминать. Кусками, рвано, со стыдом, от которого горят уши.
Клуб. Танцы. Сколько-то коктейлей, я сбилась со счёта. Узнавание места — то самое, тот самый клуб. Срыв. Дешёвый телефон, мои пьяные пальцы по экрану. «ненавижу. скучаю. приезжай. где ты».
Господи…
Саша, держащая мне волосы над раковиной. «адрес. еду». Он у входа, под фонарём. Его руки, подхватившие меня. Дорога, я цепляюсь за его руку. Моё бормотание про игрушку.
Боже мой...
Я ему написала. Я приползла к нему обратно — пьяная, размазанная, после «игрушки», после всего, чем он меня резал. Я — именно то, над чем меня предупреждала Саша. Мотылёк, который сам летит обратно в огонь и ещё радуется.
Сажусь, обхватив гудящую голову руками, готовая утонуть в стыде с концами, и тут он входит.
С кружкой в руках. В мятой рубашке, небритый, со свежими тенями под глазами — видно, что сам спал плохо или вовсе не спал. Ставит кружку рядом со мной. Горячий сладкий чай. Не кофе — чай, потому что с похмелья нужно сладкое и тёплое, он, оказывается, знает такие вещи.
— Пей, — говорит тихо, чтоб не бить по моей голове громким. — И таблетку прими. Полегчает.
— Ты не спал? — говорю хрипло.
— Немного.
— Меня сторожил?
— Мало ли.
Я смотрю на него. На чай. На таблетку, выдавленную заранее.
— Кость.
— Ммм?
— Я вчера была ужасная, да?
— Ты была пьяная. — Он садится на край кровати. — Это немного другое.
— Я написала тебе всякую чушь. — закрываю лицо руками.
— Хорошо, что написала.
— И ты приехал.
— Приехал, — говорит он. Просто. Без украшений. — Пей чай, пока горячий.
Я беру кружку. Она обжигает ладони — я держу так, через ожог, потому что тепло приятнее, чем больно. И сижу, и пью, и он молчит рядом, и между нами впервые не война. Не ссора, не ультиматум, не «выбирай». Просто воскресное утро и горячий чай.
— Спасибо, — говорю наконец, и горло дерёт. — Что приехал. Что… так…
— Ты написала «мне плохо», — говорит он, глядя в пол. — Я не мог не приехать. Какой бы ты там игрушкой ни была. — Усмехается криво, горько, себе под нос. — Три дня уговаривал себя оставить тебя в покое, дать сбежать. А ты написала два слова и всё. Гнал к тебе как ненормальный.
— Саша тебя видела, — говорю.
— Видела.
— Ругалась?
— Да. — Пауза. — И смотрела так, что лучше б била.
Я киваю. Знаю этот Сашин взгляд.
— Что она тебе сказала?
— Что я тебя калечу. Что должен отпустить.
— И что ты ей ответил?
— Что знаю и не могу.
Мы оба молчим. И в этом молчании — не война, не боль, а что-то такое усталое и тихое, что я снова чуть не реву.
Я придвигаюсь к нему. Он обнимает — осторожно, бережно, будто всё ещё боится сделать больно. И мы просто сидим так, обнявшись, в нашей квартире, в воскресное серое утро, и никто никого не жжёт, не держит мёртвой хваткой, не требует выбирать. Я кладу голову ему на плечо, он гладит меня по волосам, медленно, и впервые за долгие недели мне не страшно и не больно. Просто тихо.