И начинается то, от чего никуда, блядь, не денешься.
Реальность давит. Всем весом, на грудь, не продохнуть.
В понедельник — юристы по слиянию, финальный пакет, осталось расписаться.
— Константин Владимирович, тут правка по пункту семь, — тянет один из юристов, трясёт бумагами. — Незначительная, но требует вашего внимания.
— Где?
— Вот тут, формулировка гарантий. Мы предлагаем смягчить, чтоб не создавать прецедент.
— Нет. Оставить как есть. — Подписываю. — Дальше.
В среду — ужин с отцом Аллы.
— Отличный год выходит, Константин, — говорит он, довольный, с рюмкой. — Слияние, свадьба. Двойная радость.
— Двойная, — говорю.
— Аллочка говорит, ты немного нервничаешь. Предсвадебное, — смеётся он. — Нормально. Все нервничали.
— Всё в порядке, — говорю.
— Ну и прекрасно. За нас.
Чокаемся. Пью. Думаю про воскресенье.
В четверг звонит сама Алла — деловая, холодная: ресторан подтвердил дату, меню, рассадка, костюм примерить.
— В субботу в одиннадцать тебе удобно? — говорит она. — Ателье.
— Удобно, — говорю.
— Хорошо. И по списку гостей — добавляешь кого-нибудь ещё с твоей стороны?
— Нет.
— Тогда закрываем список. — Пауза. — Ты как?
— Нормально.
— Ты говоришь это три дня подряд, — замечает она. — Обычно разнообразишь.
Не отвечаю. Она не давит. Вешает трубку.
Свадьба. Моя броня, которую я ковал двадцать лет, защёлкивается на мне наглухо — последние крючки, последние замки, всё, заперто.
А где-то на другом конце города крутится её махина. Сентябрь. Воронцов. Я ловлю про это огрызками — в курилке, по коридорам, от секретарш: Лазаревы заказали то, утвердили это, невеста с женихом моталась туда-то выбирать то, да сё.
Два поезда прут навстречу. Я на одном, она на другом. А между рельсами — наша съёмная квартира, наш ворованный день, салфетка с домом, которую эти два поезда сейчас разотрут в труху и не заметят.
Я подписываю бумаги слияния и думаю про эту салфетку. Жму руку отцу Аллы и в башке её сонное «а представь, если бы». Выворачивает. Но я подписываю. И жму. И утверждаю долбаное меню.
А в четверг приходит трещина.
Сперва от неё. Дешёвый телефон, днём:
«Глеб про субботу спрашивал. Кто-то ему стукнул, что меня видели в клубе. В хлам. Он всполошился, выпытывал с кем была, чего так нажралась. Я отбрехалась: подруга, девичник, всё чисто. Но он насторожился, Кость. Он не дурак — просто доверчивый. Будь аккуратнее».
Читаю и внутри всё стынет. Потому что в нашем гадюшнике ничего не пропадает зря. Дочь Лазарева, невеста Воронцова, в дым в клубе субботней ночью — это не проходит мимо. Это шепчут. Передают. Доносят.