Пишу ей: «понял. тихо сижу. ты тоже».
Она: «угу».
И в этом «угу» что-то стянутое, холодное.
В пятницу Алла назначает мне «кофе».
Без повода. А у Аллы без повода ничего не бывает — я её за полгода помолвки изучил. Значит, разговор. И я еду на этот кофе, как на допрос, потому что нутром чую, о чём.
Садимся в тихом углу, дорогая кофейня, никого. Она заказывает себе эспрессо, мне ничего — знает, что я кофе на ночь не пью, мелочь, а помнит. Ждёт, пока официант отвалит. И начинает — спокойно, без нажима, своим холодным умным голосом, от которого мне всегда не по себе, потому что эта баба видит насквозь почище рентгена.
— Костя. Я кое-что слышала. И хочу, чтоб ты услышал это от меня, а не потом, от других.
— Слушаю.
— На прошлой неделе, в субботу, в клубе видели дочь Лазарева. Ладу. — Она отпивает кофе, не сводя с меня глаз. — Пьяную в хлам. Еле на ногах стояла. И что увёл её оттуда не жених, а какой-то мужик. Постарше. Дорогая тачка, дорогой костюм. Подхватил, посадил в машину и увёз.
Я молчу. Держу морду. Двадцать лет точил эту морду.
— Любопытная история, — говорю сухо. — Только мне-то она зачем?
— А затем, — Алла ставит чашку, — что в ту самую субботу, я тебе звонила. Ты не взял. Перезвонил утром — сказал, мотался по делам, пробки. — Она чуть наклоняет голову. — В час ночи. По делам. В пробках. Костя, я тебя умоляю.
— Ты на что намекаешь, — цежу.
— Я не намекаю. Я складываю.
Она смотрит мне в глаза, и в её взгляде — ни ревности, ни обиды, чистая холодная арифметика.
— Дочь партнёра, пьяную, ночью, из клуба, увозит мужик постарше на дорогой машине. А мой жених в ту же ночь срывается куда-то в час и не берёт трубку. Я не идиотка, Костя. Иначе я бы не согласилась выходить за тебя и сливать капиталы. Два плюс два я складываю быстро.
— Складываешь неправильно, — вру я ей в лицо. — Мало ли кто кого откуда возит. И мало ли у меня дел ночью.
— Может, и неправильно. — Она пожимает плечами, отпивает ещё. — А может, и правильно. Мне, если честно, плевать, правильно или нет. Я ведь не из ревности тебе это говорю — мы оба знаем, что я тебя не люблю, как и ты меня. У нас сделка. Хорошая, очень выгодная, я в неё вошла трезвой, с открытыми глазами, и менять ничего не хочу.
Она подаётся чуть вперёд.
— Я говорю тебе это из-за нашего уговора. Помнишь уговор? Я тебе в жизнь не лезу, ты не делаешь из меня дуру при свете. Так вот, Костя: «дочь Лазарева» и «увёз пьяную из клуба» — это уже не «в жизнь не лезу». Это вот-вот станет «дура при свете». Слишком близко подошло.
— Ничего не станет, — говорю. — Болтовня.