— Мне это прислали вчера, — продолжает он всё тем же глухим, страшным голосом. — Анонимно. На рабочую почту. Знаешь, что это значит, Лада? Это значит, что фотография не одна. Что у кого-то их, возможно, больше. Что кто-то сидит и решает, как из этого выжать максимум — деньги, влияние, или просто удовольствие посмотреть на позор Лазарева. И этот кто-то для начала прислал мне образец. Чтоб я понял: они знают.

Он встаёт, обходит стол, останавливается надо мной.

— Сколько это длится. Только не ври. По тому, как он тебя держит, видно — это не «подвёз пьяную». Сколько, Лада?

— Полгода, — говорю тихо.

Я вижу, как у него каменеет лицо.

— Полгода, — повторяет он. — Полгода ты крутишь с моим партнёром. За спиной у жениха. За моей спиной. Пока я веду с этим человеком сделку на миллиарды, пока готовлю твою свадьбу с Воронцовым, пока выстраиваю репутацию семьи — ты полгода ложишься под Вершинина, как…как…

Он не договаривает. Но я слышу слово, которое он проглотил. И оно повисает между нами.

— Я не «как», пап, — говорю, и голос у меня дрожит, но я держу. — Я люблю его. А он любит меня.

— Любит. — Отец смотрит на меня так, будто я сказала несусветную глупость. — Лада. Он женится на Широковой. Ты — невеста Воронцова. Какая, к чёрту, любовь?! Вы оба пристроены, оба расписаны на годы вперёд. То, чем вы занимались, называется не любовь. Оно называется — мина под четыре семьи. И эта мина только что начала тикать вслух.

— Пап. — Я говорю тихо, но говорю. — Ты ни разу не спросил меня, хочу ли я за Глеба замуж.

Он застывает. Пауза.

— Что?

— Ни разу. За двадцать два года — ни разу не спросил, чего хочу я. Ни про Глеба, ни про работу, ни про что. Ты принял решение, сообщил мне, надел мне кольцо на палец чужими руками. И удивляешься, что я нашла кого-то, кто меня спросил.

Что-то проходит по его лицу. Не раскаяние — он не из тех. Что-то вроде неудобства, как будто я напомнила ему про деталь, которую он предпочитал не замечать.

— Ты взрослая женщина, Лада, — говорит он наконец, и голос у него чуть теряет температуру. — Не ребёнок, которого надо спрашивать.

— Именно. Взрослая. И я выбрала.

— Выбрала что? — В голосе снова холод. — Спрятанное любовничество с женатым почти человеком? Съёмный угол и чужую тайну? Это твой выбор?

— Да. — Я смотрю на него. — Впервые за всю жизнь — это мой выбор.

Он молчит. Долго. Потом отворачивается к окну, говорит, не оборачиваясь, и от его спокойствия мне страшнее, чем было бы от крика:

— Сейчас я тебе объясню, что произошло. Не для нас двоих — для всех. Эта фотография у кого-то на руках. Значит, рано или поздно, скорее рано, она всплывёт. Узнает Воронцов — свадьба отменится, и хорошо ещё, если без скандала; Воронцовы нам не простят унижения, а это связи, контракты, репутация. Узнает Широкова и её отец и слияние с Вершининым летит к чёртовой матери, потому что какой идиот будет сливать капиталы с человеком, который опозорил невесту и спутался с дочкой партнёра. Узнает весь город и Лазаревы становятся семьёй, где дочь-гулёна развалила две свадьбы и две сделки. — Он поворачивается. — Ты понимаешь, что ты наделала? Ты не роман завела. Ты подожгла всё, что я строил тридцать лет. И себя заодно.