Медленно, лениво, как сроду не брал: гнать некуда. Вхожу до конца — тягуче, неспешно, чувствуя, как она, тёплая, податливая со сна, расступается и смыкается вокруг, обхватывает меня жаром, тугая, влажная, готовая. Замираю в ней, дав нам обоим переждать первую волну, и чувствую, как у неё внутри ещё дрожит, не отошло от моих пальцев, мелкой частой дрожью. Её руки ложатся мне на плечи — не царапают, просто держат, будто боятся, что встану и уйду.
Можно никуда не спешить — вот что дурманит сильнее всего. Не «успеть, пока не уехала», не урвать. Целое утро впереди. Я двигаюсь в ней пробно, чувствую, как она тает вокруг, привыкает к глубине, подаётся, и впервые беру её не как добычу, которую вот-вот отнимут, а как свою, надолго, насовсем. И от этого нового, незнакомого чувства собственности встаёт только крепче.
Провожу большим пальцем по её скуле от виска к губам. Она сама открывает глаза.
В них то же, что всегда. То, чему мы оба боимся дать имя.
Двигаюсь глубоко, до самого дна, лицом к лицу, переплетя её пальцы со своими на подушке. Каждый раз, входя, чувствую, как она подаётся бёдрами навстречу, как принимает меня всего, как перехватывает у неё на глубине, и тяну этот ленивый, тягучий ритм, на котором с ума сходишь медленнее, но вернее. Кровать скрипит на весь дом, предательски, в такт нам, и она прыскает мне в губы, и я ржу в ответ, как дебил. Ржать, когда ты в женщине по самые яйца, — да я за всю жизнь такого не делал. А с ней ржу.
— Кость, весь дом слышит, — шепчет сквозь смех.
— Пусть, — говорю и не замедляюсь.
— Тогда не останавливайся.
— Я и не собирался.
И тяну. Замедляюсь на самой глубине, вжимаюсь и держу там, не двигаясь, чувствуя, как её всю ведёт, как она царапает мне спину, обхватывает ногами, тянет в себя, просит не останавливаться, — и снова двигаюсь, медленно, измором, выматывая нас обоих этой неспешностью. Пот проступает у меня на спине, тела наши, влажные, скользят друг по другу. Одна рука уходит вниз, между нами, — накрываю пальцами клитор, без движения, просто тяжёлое тёплое давление, и одного этого хватает, что не убираю руку, не двигаю, просто держу, она перестаёт сдерживаться. Вскрикивает мне в шею, сжимается вокруг меня всё крепче, толчками, и тянет за собой — я отпускаю себя следом, утопая в её жаре, в этом сером утре. Чувствую, как её ещё долго потряхивает изнутри, волна за волной, и кровать скрипит ещё раз, последний, громко, на весь этаж, — и мы оба ржём, придушенно, лбами друг в друга.
Среда у меня теперь не день недели. Среда — это ломка.
Мы не встречались наедине неделю. И всю неделю я держусь.