Незаконная, потому что я не имею на это права. У него невеста. У меня — место младшего на проекте и две тайные двери в неделю, среда и суббота. По всем бумагам, по всем правилам я тут никто — девочка с папкой в углу стола. А по правде — единственная, кто видит его настоящего. И эта правда сильнее любых бумаг. Пусть весь мир считает его её женихом и моим начальником. Я-то знаю, как он дышит мне в шею в темноте. Знаю звук, который он издаёт, когда ему хорошо до беспамятства. Знаю, что под этим стальным костюмом — спина в моих следах от ногтей. И от этого тайного знания я будто выше всех в этой переговорной, хотя сижу ниже всех, с краю.
Он ловит мой взгляд через стол. На долю секунды. И в его ледяных, нечитаемых для всех глазах, только для меня, теплеет. Чуть-чуть, на самом донышке, так, что никто, кроме меня, не заметит и за миллион лет. И тут же гаснет. Он отворачивается к финансисту, уже сухой, деловой, ледяной.
Но мне хватило этой секунды. Этого тайного тепла поверх голов, посреди совещания, на глазах у всех и невидимое всем.
В среду она опять в нашей квартире, и мы валяемся в темноте после, переплетённые, и она водит пальцем по моей груди — лениво, кругами, и спрашивает то, чего я не рассказывал никому и никогда.
— Расскажи про отца.
Я цепенею, мышцы каменеют, дыхание встаёт. Она чувствует это ладонью, замирает.
— Если не хочешь — не надо, — говорит тихо. — Просто ты тогда обмолвился, про самолётики. И про девять лет как-то сказал мельком, будто кнопку нажал и сразу отпустил. Я с тех пор думаю. Но я не лезу, если нельзя.
«Если нельзя». Опять она это — оставляет мне выход, не давит. И именно поэтому, наверное, я и говорю. Потому что не заставляют, потому что можно промолчать и от этого, сука, очень хочется рассказать. Странно устроен человек.
— Мне было девять, — начинаю я, глядя в тёмный потолок, а не на неё. Так проще. — Обычное утро. Понедельник, кажется. Собирался в школу, искал второй ботинок под вешалкой. И увидел в прихожей чемодан. Отцовский. Большой, дорожный, с которым он в командировки ездил.
Она молчит. Только тёплая ладонь ложится мне на грудь. Не гладит, не суетится. Просто лежит. И от этого почему-то легче говорить.
— Я сначала и не насторожился. Командировка и командировка, он часто уезжал. Стою, обуваюсь. Отец выходит из спальни уже в пальто, с ключами. Мать за ним. Стоит у двери — не ревёт, у нас в семье не ревели, у нас держали лицо при любом раскладе. — Усмехаюсь в темноту, коротко. — Вот, кстати, откуда это во мне. Я-то думал, сам выработал. А нет, с девяти лет, с той прихожей. Держи лицо. Семейное.