— Поняла, пап, — говорю я и встаю. Голос не дрожит. Я в этом мастер. — Извини, что побеспокоила.
— Да брось, советуйся всегда. — Он уже уткнулся в телефон, довольный, что вправил дочери мозги. — И, Лада. К Воронцовым в воскресенье на дачу, не забудь. Глеб ждёт. Платье надень красивое.
Платье надень красивое. Глеб ждёт. К Воронцовым на дачу. Поработай у Константина. Всё расписано, всё решено, всё за меня.
Я выхожу из отцовского кабинета и иду по коридору, и меня потряхивает от бессильной злости — той, что некуда деть, потому что злиться не на кого: отец не злодей, он искренне думает, что заботится. Просто в его заботе я не человек, а удобная фигура на доске, которую он передвигает туда, где ей, по его мнению, лучше. Из-под отца — под Константина. Из-под Константина — под Воронцова. Всю жизнь под кем-то, и ни разу сама.
Я захожу в туалет на этаже, запираюсь в кабинке и пару минут просто стою, прижавшись лбом к холодной перегородке, и дышу. Не плачу — дышать учусь. Потом умываюсь, поправляю лицо хорошей дочери и иду работать. Потому что больше деваться некуда. Капкан захлопнут со всех сторон.
Вечером я задерживаюсь нарочно, чтоб пересидеть час пик и уехать, когда схлынет. Опен-спейс пустеет. Я собираю бумаги, и тут из своего кабинета выходит он.
Мы оказываемся в опустевшем зале вдвоём — снова, как тогда. Только сегодня у меня нет сил на войну. Сегодня я выжата отцовским «не подводи меня» и собственным бессилием, и когда он останавливается у моего стола, я даже не вскидываюсь.
— Задерживаетесь, — говорит он. По привычке холодно. Но смотрит внимательно.
Командировку придумал не я. Это, пожалуй, единственное, к чему я непричастен, — её подстроила сама жизнь, с её сраным чувством юмора.
«Совкому» нужен выезд на площадку — другой город, два часа лёта, осмотр участка, переговоры с местным подрядчиком, ночёвка, наутро обратно. Со мной должен был лететь Воронин из техдирекции. За день до вылета у Воронина прихватывает спину так, что он не встаёт. И Лазарев, не моргнув, говорит:
— Возьми Ладу. Она в теме, в материале, мои глаза заодно. Пусть посмотрит, как дела делаются.
И сам, своей рукой, отправляет дочь со мной вдвоём в другой город. С ночёвкой. Доверяет, мать его. Гордится, что пристроил дочь к лучшим рукам в городе. И ни хрена не знает, что эти руки две недели цепляются за столешницу и ломают ручки, чтоб не потянуться к его дочери.
Я мог отказаться. Сказать «возьму Кравцова вместо Воронина». Не сказал. Стою у стойки регистрации, смотрю, как она идёт ко мне через зал аэропорта в пальто, с небольшим чемоданом, собранная, деловая, и понимаю, что опять, как последний идиот, сам шагнул в капкан и сам захлопнул за собой дверцу.