В самолёте мы сидим рядом. Два часа.
Первые двадцать минут идеальная тишина. Она открывает папку с документами, я — ноутбук. Коллеги в командировке. Всё деловое, всё правильно.
— Смету по грунтовым работам взяли? — спрашиваю, не поднимая взгляда от экрана.
— Взяла. И техусловия по дренажу тоже, вы не просили, но я подумала, что пригодится.
— Пригодится, — говорю.
Пауза.
— Откат там тоже будет? — говорит она. Тихо, вполголоса, чтоб сосед через проход не слышал.
— Скорее всего.
— И вы опять оставите его в бумагах, чтоб проверить меня?
Я наконец поднимаю взгляд. Она смотрит в свою папку, не на меня, но уголок рта у неё дёргается.
— Не в этот раз, — говорю.
— Боитесь, что снова найду.
— Знаю, что найдёте.
Она поднимает глаза. Это первый раз за неделю, когда мы смотрим друг на друга вот так — без кабинета, без чужих ушей, без стекла. Просто два человека в сантиметре. В самолёте, который везёт нас в город, где будет ночь и соседние номера.
— Это плохая идея, — говорит она. Без злости. Как факт.
— Знаю, — говорю.
— Вы могли взять Кравцова.
— Мог.
— Но не взяли.
— Нет.
Она смотрит на меня ещё секунду. Потом опускает взгляд в папку.
— Хорошо, — говорит. Тихо, в документы. — Тогда работаем.
И мы работаем. Два часа — смета, риски, тактика торга с подрядчиком. Её плечо в сантиметре от моего, её запах, её дыхание, когда она засыпает на середине полёта и чуть клонится в мою сторону, а потом вздрагивает, просыпается и отодвигается, извинившись. Я сижу прямой, как штырь, пялюсь в иллюминатор на облака и веду с собой переговоры жёстче, чем буду вести с подрядчиком. Сидеть смирно, Костя. Сидеть, блядь, смирно.
Днём спасение. Днём дело. Площадка, каски, грязь, замеры, потом переговоры в конторе подрядчика — четыре часа торга за каждый процент. И здесь, в деле, мне легче: здесь она не женщина, которую нельзя, а толковый аналитик, который на двадцатой минуте ловит подрядчика на подтасованных цифрах по логистике и кладёт на стол свою выкладку — спокойно, без понтов, и подрядчик скисает. Я смотрю, как она работает, и во мне поднимается даже не желание — гордость. Дурацкая, собственническая гордость: вот она какая. А этот лощёный щенок зовёт её «спокойная, без вывертов». Идиот. Сокровище у него под носом, а он не видит.
Мы дожимаем сделку к восьми вечера. Выходим из конторы — оба вымотанные, оба на адреналине от выигранного торга, и впервые за день остаёмся без свидетелей, без касок, без бумаг. Просто двое в чужом городе, в свете фонарей.
— Ужинать, — говорю я. Не приглашаю — констатирую. — Вы с обеда ничего не ели, я видел.