Я возвращаюсь домой в среду ближе к полуночи и захожу в дом, как воровка, — тихо, на цыпочках, хотя я взрослая и имею право приходить когда хочу.
Мать ещё не спит. Выходит из гостиной, оглядывает меня цепко.
— Где была? Поздно уже.
— У Леры. Она с парнем поругалась, ревела весь вечер, я не могла её бросить.
— Опять эта Лера, — морщится мать. — Вечно у неё драмы. Она вообще работает или только ревёт?
— Работает, мам.
— Ладно. — Она смотрит на меня ещё секунду — оценивающе, как смотрит на всё, что касается меня. — Щёки красные. На улице холодно?
У меня внутри всё замирает на долю секунды.
— Немного. — Я уже снимаю пальто, прячу лицо в движении. — Пешком прошлась.
— Простудишься. Иди спать, у тебя завтра работа.
Я иду к себе. И только закрыв за собой дверь, выдыхаю и ловлю себя на мысли, что мне ни капельки не стыдно. Я только что соврала матери в лицо, спокойно, не моргнув, и вместо стыда внутри что-то звенит, тонко, азартно. Получилось. Прокатило.
Я ложусь, не зажигая света, и лежу, и не сплю — переживаю заново весь вечер. Светлую квартиру. Два вина «на всякий случай». Цветы, которые он переставлял двадцать раз. Его пальцы, как он целовал каждый мой палец, будто святыню. Его «привыкай». То, как он держал меня и гладил по голове, когда я плакала вообще непонятно отчего.
Я поднимаю в темноте руку — ту, которую он целовал палец за пальцем, и смотрю на неё, будто на ней должен остаться след. Следа нет. А ощущение есть: каждый палец помнит его губы, тёплые, медленные, бережные, будто он не женщину целовал, а что-то хрупкое, что боялся сломать. Меня никто никогда так не держал. Ни Илья, который держал, пока было удобно. Ни Глеб, который держит, как держат хорошее вложение. А этот ледяной человек, при котором немеет этаж, держал меня в ладонях, как держат то, что нашли и боятся потерять.
И от этого, не от секса даже, а вот от этого — внутри всё переворачивается.
Я лежу в темноте своего музея — комнаты в выверенных бежевых тонах, которые выбирала мать, без единого плаката, без единой кривой полки, без единой моей черты, в доме, где меня двадцать два года лепили удобной: красиво стоять, удобно молчать, выгодно выйти замуж. И впервые за эти двадцать два года чувствую так, будто у меня появилось что-то своё. Не назначенное, не одобренное, не выставленное на витрину. Тайное. Моё.
И это — азарт. Тонкий, шипучий, как пузырьки в том шампанском. У меня есть тайна. Огромная, запретная, прекрасная тайна, о которой не знает ни одна живая душа, и она греет меня изнутри, как уголёк под рёбрами.