Купил красное вино. Тут же засомневался, какое она пьёт, взял ещё второе — белое. Дебил. Еды набрал, будто роту кормить собрался, потому что хуй знает, что она любит. Цветы поставил — убрал: цветы это перебор, это как у Глеба с его букетиками, а я не Глеб. Потом поставил обратно, потому что без них голо.
Ловлю себя на этой возне и ржу вслух в пустой квартире. Тридцать пять лет. А я двигаю, блядь, цветочки туда-сюда.
Потому что мне впервые в жизни не насрать, понравится ей или нет. Не пыль в глаза пустить — этим я владею в совершенстве. А чтоб ей было хорошо. Чтоб вошла и выдохнула.
И ещё, потому что не уверен, что придёт. «Да» она написала. Но «да» в темноте, в порыве, — одно. А доехать, переступить порог — другое. Один раз она от меня уже сбежала под утро. И всю дорогу сюда у неё будет сто шансов развернуть машину.
Без четверти восемь стою у окна. Говорю себе: не придёт — переживу, не впервой меня вычёркивают.
Вру. Не переживу.
Без пяти восемь стучат.
Стоит на пороге. В пальто, волосы распущены — не в гладком пучке хорошей дочери, а как в клубе, как со мной. Бледная, глаза огромные, и видно, что ей так же страшно, как мне.
— Привет, — говорит тихо. И не двигается.
— Привет. Зашла бы.
Заходит. Закрываю дверь. И мы стоим в прихожей, друг напротив друга, как два болвана, и не знаем, куда себя деть.
Дико. В клубе было легко — хмель, кураж, «поехали». В кабинете было отчаянно — два месяца голода и пять минут, пока не хватились. А сейчас трезво, выбрано, при свете. И от этого голо так, что хоть беги. Хотеть её я не перестал — стоит, как всегда. Но к этому добавилось то, чего раньше не было: робость. Будто знакомимся заново.
— Вино купил, — говорю, чтоб не молчать. — Красное и белое. Не знал, что ты…
— Красное. — Слабо улыбается. — Не знал, что я пью?
— Я про тебя много чего не знаю. Только начинаю...
Пальто снимаю с неё сам, медленно, — сначала одно плечо, потом другое, и когда оно падает мне в руки, она стоит вполоборота и не смотрит на меня, смотрит чуть в сторону, и я вижу, как у неё на шее частит жилка. Вешаю пальто. Возвращаюсь. Кладу ладонь ей на эту жилку — большой палец на пульс, остальные на шею, — и чувствую, как частит пульс. Как мой.
— Тридцать пять лет, и трясусь, — говорю ей в ухо. — Вот до чего ты меня довела.
Она выдыхает. Плечи опускаются. Поворачивается ко мне.
Садимся на диван — не вплотную, на приличном расстоянии, как на первом свидании, и это смешно после всего, что между нами было, и оба это понимаем, и оба молчим про это. Наливаю вино.
— Светлая квартира, — говорит она, оглядываясь. — Зачем ты это всё, Кость? Вино, книги, «нормальное место». Будущего у нас всё равно нет. Ты женишься, я замуж. Это всё равно угол, как ни обставь. Зачем так стараться?