И не могу.
Потому что вместо раскаяния память подсовывает другое: как он запер дверь и сказал «если не выйдем — назад дороги нет». Как наклонился и выдохнул «скажи нет — и я уйду». Как держал моё лицо, не давая отвернуться. Как меня трясло на том столе, и как он шептал в волосы «моя». И вместо стыда меня заливает горячим, и я закусываю подушку, и ненавижу себя за то, что вспоминаю это не с ужасом, а с тоской — хочу опять.
Вот тебе и раскаяние.
Я встаю, иду в душ, смотрю на синяки от его пальцев на бёдрах и не знаю, плакать мне или улыбаться. Получается и то, и другое разом.
Дни идут, а легче не становится. Наоборот.
В воскресенье — обед у Воронцовых. Я сижу за столом рядом с Глебом, в платье с длинным рукавом, чтоб спрятать плечи, и улыбаюсь, и киваю, пока матери обсуждают, какие пригласительные печатать на осень.
— Лада, ты хочешь открытки или просто конверт? — спрашивает его мать, Ирина Михайловна, карандаш наготове.
— Открытки, — говорю я.
Она записывает. Доброжелательная женщина, принимает меня хорошо, уже называет «нашей Ладой» и мне от этого хуже всего, потому что она заслуживает настоящей невестки, а не вот этого вот.
Глеб подкладывает мне салат, тихо наклоняется:
— Ты бледная. Не заболела?
— Нет, — говорю. — Не выспалась, наверное.
— Хочешь, уйдём, побудем на воздухе? — Он смотрит на меня с той своей открытой, честной заботой, от которой всё становится ещё тяжелее. — Скажи только.
— Не надо, всё хорошо.
И вот это — хуже всего. Если б он был хамом, изменщиком, как Илья, — я бы не так мучилась. А он хороший. Он искренне обо мне заботится, строит со мной будущее, выбирает Италию на медовый месяц, а я два дня назад была под другим мужчиной на чужой помолвке, и сейчас сижу с синяками под рукавом и улыбаюсь Глебу в лицо. Я предательница. Самая настоящая. И от этого тошно, но не настолько, чтоб остановиться. В этом весь ужас: тошно, стыдно, а остановиться я не могу даже мысленно.
После обеда Ирина Михайловна показывает мне фото с какой-то выставки, куда они с отцом Глеба ездили летом. Я смотрю, говорю правильные слова, смеюсь в нужных местах. Хорошая невеста. Я это умею.
— Ты умница, — говорит Ирина Михайловна на прощание, обнимая меня в прихожей. — Серьёзная. Глебу такая и нужна.
— Спасибо, — говорю я.
Иду к машине. Сажусь. Сижу минуту с руками на руле, не заводя.
Серьёзная. Умница. Нужна.
Всю жизнь меня нужной делают те, кому я удобна. Никто не спросил, а что нужно мне.
Вечером, дома, я веду сама с собой переговоры.
Доводы за то, чтоб оборвать: у меня жених. У него невеста, помолвка, свадьба весной. Он партнёр отца. Скандал уничтожит меня, отца, сделку, две чужие свадьбы. Саша права — запретное кончается больно, и раздавленной останусь я. Это безумие, у которого нет будущего, только всё хуже и хуже. Разумная девушка оборвала бы сейчас, пока не поздно, пока это всего лишь «сорвались дважды».