И вчера могла так же. Списать на «занесло, бывает, забыли». Проснуться с утра в холодном свете, ужаснуться, что натворила на чужом столе при женихе, при отце, при двух сотнях гостей за дверью чужого кабинета, и захлопнуться наглухо.
С чем она встала сегодня — не знаю. С тем же, что я, — «мало, ещё»? Или с «господи, это надо немедленно заканчивать»? И вот это незнание грызёт меня хуже самого желания.
Я привык всё считать на три хода вперёд, знать исход до начала. А тут — пусто. Ход не мой. Захочет она меня или нет — решаю не я, решает она. Сто лет такого не было: важное в моей жизни висит не на моей хватке, а на чужом «захочу — не захочу», на который мне не надавить, не купить его, не просчитать.
Ненавижу это чувство. И ни хера не могу с ним сделать.
Я не пишу ей. Весь день в субботу не пишу, хоть телефон будто врос в ладонь. Потому что написать первым, значит показать, что нужно. А показывать, что нужно, я разучился. Напишу первым, разложусь перед ней, а она ответит холодно: «давайте забудем, это была ошибка». И что я тогда? Нет уж. Лучше не знать.
Чтоб не сдохнуть от этого, пытаюсь занять себя. Зал — выматываю железо до отказа, без толку, она и там, в башке. Открываю рабочее — цифры плывут, потому что между строк сметы я вижу её, на столе. Хожу по квартире, по этим дорогим пустым комнатам, где нет ни одной живой души, кроме меня, где даже модельки самолётов спрятаны за дверцей, чтоб никто не видел, что во мне есть что-то, кроме актива. Дважды набираю «нам надо поговорить» — дважды стираю. Железный Вершинин ходит по своей золочёной берлоге и не может, сука, нажать «отправить». Обхохочешься.
В воскресенье — Алла.
Звонит сама, деловая, холодная. Надо обсудить, кого из её родни сажать за главный стол весной, и заехать на днях к флористу, мать настаивает на пионах.
— Твоя секретарша уже выслала список? — говорит она. — Мне нужно до среды утвердить рассадку.
— Вышлет сегодня.
— И флорист. Мама хочет пионы, я сказала ей обсудим, но она не слышит. Ты можешь ей позвонить?
— Алла. Я не буду звонить твоей маме по поводу пионов.
Пауза. Тень раздражения — не злость, она не тратит на злость силы.
— Хорошо, — говорит она. — Тогда в пятницу флорист, оба. В три часа. Записал?
— Записал.
Слышу, как она переводит что-то на листе — её всегда что-то листается, она никогда просто так не звонит, всегда со списком.
— Ты какой-то не такой, — роняет она перед тем, как повесить трубку. — Помолвка вымотала?
— Вымотала, — вру я.
— Ладно. В пятницу. Не опаздывай.
И вешает. Никакого «как ты», никакого «что случилось». Алла не из тех, кто лезет за скобки контракта. Так мы и живём — чисто, удобно, мертво.