— Затем, что мне плевать, что у нас будущего нет. Я хочу, чтоб у нас было хотя бы настоящее. Нормальное. Не краденое на бегу. — Смотрю на неё. — Я тридцать пять лет прожил без настоящего. Одно холодное «надо». Ты — первое, что у меня не «надо», а «хочу». И пусть хоть на месяц… Я хочу прожить его по-человечески.
Робость в ней начинает таять.
— Я тоже первый раз делаю не «надо», а «хочу», — говорит. — Знаешь, что зацепило в твоём сообщении? Не «приходи». А «если захочешь». Меня всю жизнь никто не спрашивал, чего я хочу. А ты спросил.
— Буду спрашивать. Что ты хочешь, Лада?
Думает. Потом придвигается сама, кладёт ладонь мне на щёку и говорит просто:
— Сейчас тебя. Без спешки. Не как на столе, на бегу. По-настоящему.
И робость уходит совсем.
Веду её в спальню, кладу на постель и впервые за всю мою жизнь мне некуда спешить.
И со мной творится хуй пойми что. Я привык брать. Всё, что у меня было, я брал хваткой — дело, деньги, женщин. После клуба взял, на столе взял — жадно, зло. А сейчас брать не хочется. Хочется — отдавать. Беречь. Тянуть. Сделать ей так, как ей, может, никто никогда не делал, — уж этому мальчику с букетами уж точно в голову не приходёт.
Беру её ладонь — маленькую, пальцы тонкие, — подношу к губам, целую раскрытую середину. Запястье, где частит пульс. А потом палец за пальцем. Каждый. Подушечку за подушечкой — втягиваю в рот, прихватываю зубами у основания, веду языком по фаланге до самого кончика. Она смотрит на меня, как смотрят на что-то незнакомое — не страшное, а просто незнакомое. Впервые увиденное.
— Кость, — выдыхает она. — Что ты…
— Тише. Запоминаю тебя.
Раздеваю её медленно. Не срываю — освобождаю. Молния платья ползёт вниз по спине, и я веду губами по каждому позвонку — первый, второй, третий, дальше, — и кожа под губами идёт мурашками, а она держится за спинку кровати и дышит часто, неровно. Снимаю последнее, тонкое бельё, и она остаётся подо мной голая, в полумраке, и я отстраняюсь на секунду — просто посмотреть.
— Лада.
У меня сводит челюсти от того, какая она. Тяжело тянет внизу, встал так, что больно, и всё во мне орёт взять её сейчас. Не беру. Держу — теперь себя, не её.
Веду губами вниз. Ключицы. Жилка между ними — целую туда, прижимаю губы, чувствую, как колотится сердце. Грудь — беру в рот, обвожу языком сосок, он твердеет под языком, она выгибается, и из неё рвётся стон, удивлённый, тихий, — и я чувствую, как этот стон проходит сквозь меня весь, от зубов до паха. Втягиваю глубже, играю, пока она не начинает ёрзать и сжимать бёдра. Перехожу ко второй. Ладонью накрываю первую, перекатываю сосок между большим и указательным — чуть, на грани боли и не-боли, — и она дышит рвано, тянет меня за волосы — то ли ближе, то ли остановить, сама не знает.