— Да.
— Припаркуйся и сиди. Я сейчас приеду.
— Не надо, Саш, уже поздно, ты…
— Я уже одеваюсь. Скинь геолокацию. — И прежде, чем я успеваю возразить: — Молчи и кидай.
Я кидаю. Останавливаю машину у тёмной набережной, глушу мотор. Откидываюсь на спинку, смотрю в потолок. За стеклом чёрная вода, редкие огни на том берегу. Тихо так, что слышно, как тикает остывающий двигатель.
И вот тут, в этой тишине, до меня доходит то, что мы оба гнали с самого начала. То, что услышали ещё тогда, в постели, «чтоб меня не держали» и «но ты же моя», и сделали вид, что не услышали.
Мы не лечим друг друга. Мы друг друга убиваем.
Его рана говорит: держи или потеряешь. Моя говорит: держат — задыхаюсь. И когда ему страшно, что я ухожу, он не разжимает руку. Он сжимает сильнее. Хватает за горло. За самое больное. Потому что иначе не умеет, его так выковали в той прихожей: испугался — нападай, держи мёртво, бей первым, не дай уйти. А я от этой хватки не остаюсь — я задыхаюсь и рвусь прочь, как всю жизнь рвалась из клетки. И чем сильнее я рвусь, тем страшнее ему, тем крепче он сжимает, тем больнее бьёт. И так по кругу. Спираль, которая закручивается всё туже, и на каждом витке глубже, до кости.
Сегодня был первый виток, где пошла кровь. По-настоящему. Не «почти», не шероховатость, не размолвка, которую гасят страстью на ковре. Рана. Он достал до самого дна — туда, где я храню свой главный страх и распорол.
И я понимаю: так будет каждый раз. Каждый раз, когда мне понадобится воздух и я отодвинусь, — он испугается и схватит. Каждый раз, когда он схватит, — я задохнусь и рванусь. Каждый раз будет больнее. Это не починится.
Саша приезжает через двадцать минут. Стучит в стекло, я открываю, она садится на пассажирское, смотрит на меня — на мокрое лицо, размазанную тушь, руки на руле.
— Расскажи, — говорит тихо.
И я рассказываю. Коротко, без деталей — он назвал меня куклой. Использовал то, что я ему доверила. Я ушла. Он пишет — вернись.
Саша молчит. Долго.
— Что ты чувствуешь? — спрашивает наконец.
— Всё, — говорю. — Одновременно.
— Хочешь вернуться?
— Да. — Пауза. — Нет. — Пауза. — Саш, я не знаю. Я люблю его и ненавижу что он сделал, и это один человек, и я не могу разделить.
Она слушает. Не советует, не оценивает.
— Ты знаешь, что правильно делать, — говорит она. — Ты сама знаешь.
— Не отвечать, — говорю.
— Ты сама сказала.
— Это невозможно.
— Знаю.
Мы сидим молча. Чёрная вода за стеклом, редкие огни. Тихо.
— Если я отвечу, — говорю наконец, — мы помиримся. И в следующий раз будет хуже.
— Да.
— А если не отвечу — он испугается ещё сильнее.