Сижу в темноте салона, у его дома, и меня колотит. Крупно, всем телом, как в ознобе.
Не от обиды даже. От того, что во мне только что что-то порвалось — тихо, без звука, как рвётся изнутри что-то живое, что теперь не склеить обратно.
«Кукла, которая ноет про свободу, а сама ссыт». «Так и останешься удобной куклой, которую все двигают».
Его слова. Человека, которому я доверила это самое страшное про себя.
Я ведь рассказала ему про куклу не просто так, не между делом. Я рассказала это в темноте, голая, без брони, после того как он сам раскрылся мне про прихожую, про мальчика с ботинком в руке. Я отдала ему, как отдают самое хрупкое, прямо в руки, веря, что не уронят, — свой главный стыд. То, чего боюсь больше всего на свете: что отец прав. Что мать права. Что под всеми моими бунтами, под клятвами «быть собой» — пусто. Что я и впрямь только хорошенькая удобная кукла, неспособная на свой выбор, и весь мой воздух, вся моя свобода — это капризное нытьё избалованной девочки.
Я отдала ему это, потому что он один за всю мою жизнь смотрел на меня и видел не куклу. Он разглядел во мне зубы, ум, огонь ещё в клубе, с первой минуты, в темноте, не зная ни имени, ни фамилии, ни папиных денег. Он один говорил мне: «ты настоящая», «я тебя такой и хочу». Он был единственным местом на земле, где я не кукла.
А он взял этот мой стыд и вколотил мне его в сердце, как нож. По самую рукоятку. Когда ему стало нечего ответить. Когда я загнала его в угол его же несправедливостью. Он не нашёл слов и схватил оружие. А оружием оказалась я сама. То самое, что я ему доверила в темноте.
И вот это рвёт меня сильнее всего. Не ультиматум. Не «выбирай, он или я». А то, что место, где я была не куклой, — больше не существует. Он сам его сжёг. Одной фразой превратил единственный безопасный угол в моей жизни в такую же ловушку с зубами, как все остальные.
Я завожу наконец машину с третьей попытки, выдохнув. Еду. Не домой, не могу сейчас домой, к матери с её воротничками и «что-то ты бледная, Лада». Еду куда глаза глядят, по ночному пустому городу, мимо размазанных дождём фонарей, и реву за рулём в голос, и говорю вслух, сама с собой, в пустом салоне всякую чушь «как ты мог», «я же тебе верила», «сволочь, сволочь», и слёзы текут, и я их не вытираю.
Звонит Саша.
Я не хочу брать трубку. И беру.
— Ты где, — спрашивает она. — Я тебя не слышала весь день.
— Еду, — говорю.
— Куда?
— Никуда. Просто по городу.
— Так, ты что плачешь? Лада! Тебе не надо за руль сейчас. — Пауза. — Припаркуйся.
— Я не плачу, Саш.
— Да, Лада, ты не плачешь. Ты рыдаешь!