Молчу секунду.
— И Воронцовы, — добавляет она. Тихо. Без акцента. — Обычный вечер, Костя.
Приезжаю с Аллой.
Под руку. Как полагается жениху. Она в строгом, дорогом, безупречная, и мы с ней — красивая пара, все так говорят, идеальная, лёд и лёд. Веду её под локоть, здороваюсь с нужными людьми, говорю нужные слова. Маска на месте, отполирована за двадцать лет, сидит как влитая.
А потом в зал входит она.
Лада. Под руку с Глебом.
И у меня внутри всё каменеет.
Она в зелёном — не в том, что на моей помолвке, в другом, но всё равно в зелёном, и я знаю, что зелёный её любимый, она мне говорила, между сыром и вином, на полу нашей квартиры. И от того, что я знаю про неё такие мелочи, а веду под руку другую, мне делается тошно. Глеб что-то говорит ей, наклонившись, она улыбается — вежливо, кукольно, я уже умею отличать её настоящую улыбку от этой. Он кладёт руку ей на поясницу, ведёт через зал, по-хозяйски, и кивает знакомым: вот мы, жених и невеста, двадцатого сентября милости просим, не забудьте подарочки.
Его рука. На её пояснице. На моей женщине.
Блядь.
Отворачиваюсь, беру с подноса бокал — занять руки, потому что иначе сожму их в кулаки, и это будет видно.
— Держи лицо, — говорит Алла мне тихо, в сторону, глядя куда-то к сцене. Не смотрит на меня. Просто говорит.
— Держу.
— Нет. — Пауза. — Пока не держишь. Я вижу.
Я делаю глоток. Выдыхаю.
— А теперь? — цежу.
— Лучше, — говорит Алла, и больше не произносит ни слова на эту тему до конца вечера.
Дальше начинается пытка, какой у меня ещё не было. Никогда.
Потому что на собственной помолвке я смог её увести. Там был хоть и не мой, но хорошо знакомый дом, тёмные коридоры, я знал планировку, улучил минуту — увёл, запер, взял на чужом столе. Там я хоть что-то мог. Там я был сильный.
А здесь не могу ни хера.
Чужой зал, охрана, камеры на каждом углу, сотни глаз. Алла под локтем — Алла, которая прямо предупредила: «не дай мне стать дурой при свете». Её отец где-то рядом, мой партнёр, который не должен учуять ничего. Глеб не отходит от неё ни на шаг. И мы с ней — не два человека, а фигуры на доске: я при Алле, она при Глебе, между нами весь зал, и подойти друг к другу нельзя даже под предлогом, потому что нет предлога. Что общего у партнёра с дочерью другого партнёра на благотворительном вечере? Ни хуя. Сухой кивок издали — вот всё, что нам позволено.
И мы киваем. Издали. Один раз, когда взгляды пересекаются. Я — Константин Вершинин. Она — Лада Лазарева. Вежливый кивок через головы. И всё.
А внутри у меня — пожар.
Я слежу за ней весь вечер. Не могу не следить. Вижу, как Глеб носит ей шампанское, как представляет её каким-то хмырям — «моя невеста, Ладочка», как кладёт ладонь ей то на спину, то на талию, то на плечо, без конца, по-хозяйски, потому что имеет право, он жених, ему можно лапать её при всех. Вижу, как она улыбается, раскланивается, играет роль — спокойную, удобную, без вывертов невесту. И никто, ни одна душа в этом зале, кроме меня, не видит, что улыбка кукольная, что глаза мёртвые, что её здесь нет, что она вся где-то не тут.