— Двадцатое сентября, — повторяет моя мать, будто пробует на вкус, и оборачивается ко мне, сияя. — Ладочка, как тебе? Красивая дата. И погода ещё тёплая будет.
Все смотрят на меня. Глеб с надеждой, с этой своей мягкой улыбкой. Обе матери выжидательно, как смотрят на ребёнка, от которого ждут «спасибо». Отец мельком, между делом, уже снова в телефоне: ему всё равно, лишь бы «прилично».
Двадцатое сентября. Я считаю в уме, и вилка замирает у меня в пальцах. До него — чуть больше четырёх месяцев.
Четыре месяца. Через четыре месяца я в белом платье буду стоять рядом с Глебом, скажу «да» и меня по закону, при свидетелях, навсегда отдадут человеку, которого мне выбрали. И ничего своего у меня не останется — ни воздуха, ни Кости, ни даже иллюзии, что я ещё свободна. Где-то под рёбрами холодеет и тянет вниз, будто дату эту мне положили на грудь камнем.
— Красивая дата, — слышу я свой голос. Чужой, послушный, не мой. — Мне нравится, мам.
Кукла кивнула. Все довольны. Глеб берёт меня за руку под столом, сжимает благодарно, тепло.
— Рад, — говорит тихо, только мне. — Я рад, Лада.
— Угу, — говорю я.
И обед идёт дальше — про меню, про оркестр (голубей, слава богу, отбили), про то, сколько ярусов на торте.
— Три яруса, — говорит Ирина Михайловна. — Минимум три, иначе несолидно.
— Можно и два, — вставляю я. — Красиво, когда без перебора.
— Лада правильно говорит, — подхватывает Глеб, с готовностью. — Мам, давай не будем делать торт, как у Самойловых. Помнишь, там ещё фонтанчик был.
— Фонтанчик — это пошло, — соглашается Ирина Михайловна, отвлекаясь от торта. — Хорошо, два яруса. Но большие.
Я говорю «два яруса» и слышу себя, как говорят про что угодно, только не про что-то своё. Как говорят вместо кого-то, кто давно уже сказал бы «стоп» и встал из-за стола.
Отец на секунду отрывается от телефона.
— По бюджету потолок какой? — спрашивает он у Воронцова-старшего.
— Пополам, Серёж, как договаривались.
— Тогда без потолка. — Отец возвращается в телефон. — Дочь у меня одна.
Все умиляются. Щедрый отец. Любящий. Я смотрю, как он, не поднимая глаз, решает, одним словом, ещё кусок моей жизни, и он даже не замечает, что меня опять не спросили.
А я сижу с приклеенной улыбкой и кусочком сёмги, который не могу проглотить, и чувствую, как захлопывается ловушка.
Потому что теперь это не «когда-нибудь осенью». Теперь это двадцатое сентября. Конкретный день, который выехал из тумана и едет прямо на меня, и с каждой неделей будет ближе. И вся махина закрутилась: дата есть — значит, рассылать приглашения, дошивать платье, расписывать рассадку, заказывать, согласовывать, репетировать. Свадебная машина — огромная, дорогая, неостановимая — тронулась с места. И я в ней не пассажир даже. Я экспонат. Главный экспонат. Меня будут возить, примерять, показывать, согласовывать, а решать всё будут другие.