Заказываю еду — нормальный ужин, не сыр впопыхах. Садимся на пол у журнального столика — она настояла, «на диване скучно, давай как студенты», — едим из коробок, пьём то самое красное и разговариваем.
И вот тут расцветает то, что зацепило меня ещё в клубе. Лёгкость.
С ней легко так, как не было ни с кем за всю мою жизнь. Я не держу лицо. Не считаю на три хода. Не взвешиваю каждое слово, как оно сыграет. Просто говорю и она отвечает, и одно цепляет другое, и три часа пролетают, как двадцать минут.
Я узнаю её. По-настоящему, кусок за куском.
— Я в детстве хотела быть архитектором, — говорит она, ковыряя вилкой в коробке. — Рисовала дома. Целые города. У меня альбомы были исписаны.
— И?
— И отец полистал, сказал: «это не профессия для девочки из приличной семьи, пойдёшь на экономику, будешь помогать мне в бизнесе». Альбомы куда-то делись. Я пошла на экономику. — Она пожимает плечами, но я вижу, что не пустяк это для неё, ни хрена не пустяк.
— Нарисуй, — говорю.
— Что?
— Дом. Который хотела. — Я двигаю к ней салфетку, протягиваю ручку. — Покажи.
— Кость, это смешно.
— Рисуй.
Она секунду медлит. Потом берёт ручку и рисует. Быстро, уверенно, рука сама помнит: дом со стеклянной стеной, террасой, какими-то уступами. Не каляка — видно, что человек умеет. Я смотрю, как она рисует, прикусив губу, и думаю: вот это у неё отняли. Точь-в-точь как у меня самолёты.
— Красиво, — говорю. И это правда. Салфетку потом сложу и спрячу. Не скажу ей.
— Это же на салфетке, — смеётся она. — Хватит.
— Нет. — Аккуратно забираю у неё салфетку.
— Ты её выкинешь потом.
— Не выкину.
У неё что-то мелькает в глазах — быстро — и она отворачивается к коробке с едой.
Дальше узнаю остальное кусками, между коробками с едой. Что ненавидит белые лилии, «похоронный цветок, а мать вечно ставит», и любит пионы, которых дома не бывает, потому что мать считает их «простыми». Что в четырнадцать сбегала из дома на ночь, к подруге, потому что задыхалась, а её вернули, и больше она не сбегала, научилась задыхаться тихо. Что Илья восемь месяцев целовал её в щёчку и таскал по ресторанам, а сам спал с кем попало, и про это она уже без боли, с усмешкой.
— А ты, — говорит она, подобрав под себя ноги, глядя на меня поверх бокала. — Твоя очередь. Расскажи, чего никто не знает.
И я рассказываю. Я, который о себе не рассказывает ни хера и никому, никогда. Про модельки самолётов, что собрал их уже взрослым, целую полку, и держу дома за закрытой дверцей, и никто из тех, кто у меня бывает, не знает, что там, за этой дверцей. Что в детстве клеил их по ночам, тайком, потому что отец считал это глупостью, а потом отец свалил, и я их спрятал в коробку и не доставал лет двадцать.