Я наблюдаю за ней. Весь день, фоном, не отрываясь от своих экранов, я знаю, где она и что делает. Знаю, что она грызёт колпачок ручки, когда думает. Что подбирает под себя ногу на стуле, когда увлекается. Что от неё в опен-спейсе ждали глупую куклу по блату, а она села и за неделю утёрла нос двум старожилам. Под кукольным личиком — зубы. Я их разглядел ещё в клубе. Остальные пока не видят. И в этом «пока» — моя личная беда: я хочу, чтоб не видели. Хочу, чтоб эти зубы, эту голову, это тело знал только я.
И вот в пятницу к её столу подсаживается Кирилл из аналитики. Молодой, смазливый, при галстуке. Лыбится ей, что-то втирает, заглядывая в её монитор куда ближе, чем нужно для аналитики. Она смеётся в ответ — вежливо, светски, но смеётся. И поправляет за ухо ту самую прядь, что вечно выбивается из пучка.
И во мне поднимается такое, чему при живой невесте, чужой дочери и подписанном партнёрстве вообще нет места.
Я хочу встать, подойти и снять этого Кирилла с её стола за шиворот. Хочу сказать ему пару слов, после которых он будет обходить её рабочее место по широкой дуге. Хочу и это уже совсем за гранью, чтоб весь этот стеклянный аквариум знал: не подходи.
Моя.
Бред. Она мне никто. У меня свадьба весной. У неё Воронцов.
Я сжимаю зубы, давлю это в себе, как давлю всё лишнее, годами отработанным движением, и продолжаю смотреть в свой экран, не видя ни строчки. Кирилл уходит сам, ему повезло, он так и не узнает, как близко был к тому, чтоб искать новую работу. А я сижу и понимаю с холодной ясностью: я ревную. Я. К стажёру. Девчонку, которой касаться нельзя. Тридцать пять лет, и ревную, как малолетний идиот.
Дело дрянь, Константин. Совсем дрянь.
Под конец дня вызываю её — по делу, настоящему, не выдуманному, пересмотреть раздел рисков перед тем, как отправлять Лазареву. Она заходит, садится напротив. Раскладывает листы — деловая, сосредоточенная, ни единого лишнего движения в мою сторону.
Мы работаем двадцать минут. Она говорит по делу, я говорю по делу, всё правильно и безопасно.
— Вот тут формулировка размытая, — говорю, тычу в абзац. — «Возможные задержки» — что значит возможные? Либо есть основания, либо нет.
— Есть, — говорит она, не отрывая взгляда от листа. — Я проверила смежников. Там цепочка. Но отец не любит, когда ему приносят проблемы без решений. Я хотела сначала закрыть один из рисков, потом писать конкретно.
Я смотрю на неё.
— Вы его знаете лучше, чем я ожидал.
— Это мой отец, — говорит она. — Я всю жизнь его знаю.
Что-то в этом «всю жизнь» — тихое, не горькое даже, просто тяжёлое, как факт, с которым давно живут. Я не лезу. Правлю формулировку, она вносит, мы закрываем раздел.